Alia

Пользователи
  • Content count

    70
  • Joined

  • Last visited

Everything posted by Alia

  1. Алифе Яшлавская ГЕНДИМ ГЕЗЛЕВЕЛИ УМЕРДИР ИСМИМ! B Гезлеве я Омером наречен! Эта повесть написана по мотивам двух народных легенд об Ашике Омере, которые рассказали автору две столетние старушки, прошедшие тяготы войны и депортации. Предисловие. У самого Черного моря, на Священном мысе, давным-давно находилась "Роща Гекаты", Многие племена входили и выходили из Крыма, только коренной народ оставался. Менялись названия, меня-лись времена. "Роща Гекаты" (в переводе с тюркского «гек ат» означает серая дикая лошадь) пришла в полный упадок. Рядом воз-двигались другие города и крепости. Завоеватели оставляли свой след. Так было во все времена. Только коренной народ оставался на полуострове, меняя свое название и имя. Проходил за веком век, наступали но-вые тысячелетия... На месте, пришедшей в упадок "Рощи Гекаты", поднялся из руин другой город, с низенькими уютными домиками, кривыми, узкими улочками, обнесенный крепостной стеной, со рвом и сторожевыми башнями, большими и малыми воротами. "Жили в этом городе мирные люди, занятые своими насущными заботами, они рождались и умирали здесь. Жить бы да жить и, никуда не уходить из этих мест, а если умрут, хотели, чтобы похоронили их рядом со своими предками“. В тихом, застенчивом городе Гезлеве (в переводе с тюркского «Гез-лев» означает «cкрытый», «cпрятанный»), были построены белока-менные мечети, мраморные бани с подземными кяризами и фонта-нами, воздвигнуты величественные текие. В стенах прекрасной "Хан-Джами" мальчики-отпрыски благочести-вых мусульман, получали знания канонов ислама. Время испытаний. В одном из тесных кварталов («маале»), в семье Абдуллы Кенже-Омер-оглу наконец родился мальчик, которого так долго ждали родители. Абдулла мечтал о сыне-наследнике, а дочек он уже давно выдал замуж за благородных батыров. Нарекли мальчика именем деда - Омер. Устаза Омера знали во многих уголках Гезлевского улуса, теперь внуку предстояло пойти по стезе деда, так было написано на роду, так велел сам Бог. Маленький Омер рос как все дети степняков, был ласковым, послуш-ным. Только замечала Мерьем, уж очень любил мальчик слушать ее песни, когда она пела, крутя веретено. Наступила пора овладения тайной премудрости письма и чтения. Оджа был доволен своим учеником. Стареющий Абдулла не мог надышаться своим единственным наследником. Приносил Омер в дом отца только радость и счастье. Прошли годы, Омер закончил школу. Наступило время испытаний для поступления в медресе, которое находилось у «Хан-Джами». Волнения Абдуллы и Мерьем-ханум были напрасны, сын их показал прекрасные знания чтения и письма. Наконец, пройдя трудные испы-тания, которые проводили в самом «Хан-Джами», известные мудере-сы во главе с шейхом, Омер стал сохта ханского медресе. Мудересы полюбили Омера, прощали ему шалости и невыученные уроки. «Учитель Аджи Шериф Караманлы надеялся на то, что из мальчика получится хотя бы хороший муэдзин». У Омера был краси-вый звонкий голос, данный ему от Бога, и красивое лицо с белоснеж-ой кожей. Прошло еще два года...Овладевая грамотой без труда, мальчик не мог запоминать Суры из Корана, ибо он не желал «питаться ароматом премудростей ислама». Это огорчало его наставников. Мудересы «считали его упрямцем», но не могли не заметить тягу Омера не к канонам ислама, а к поэзии, к музыке. Каждую свободную минуту мальчик брал в руки саз, и он превращался в волшебный. Струны прыгали, прелестный звук отдавался мелодиями родного края. Соби-рались друзья и слушали с замиранием сердца его стихи, положен-ные на музыку, даже строгие мудересы были благосклонны к Омеру. Недалеко от базарной площади, на углу крепостной стены, была лавка, она ничем не отличалась от всех других. Дорогу к этой лавке знали только любители поэзии и музыки. Это была книжная лавка Сарпы Халила. Омер часто убегал из медресе, чтобы послушать в лавке Халила-эфенди стихи Джеврие (гезлевский поэт Ибраим Челеби), которого знали и почитали даже в ханском дворце, выбрать какую-нибудь книгу, которую лавочник, всегда одалживал юному почитателю поэзии. Долго бродил он по многолюдным базарам, чтобы где-нибудь в харчевне посмотреть на странствующего дерви-ша, в чайной насладиться мугамами ашика. Пытливый ум мальчика витал в облаках. Услышанные стихи Юнуса Эмре, Абдала, Пир-Султана, Руми долго не давали ему покоя. А по ночам, при свечах он записывал свои стихи, «высмеивая бездарных сохта, глупых богословов». В «пристанище ученых толкователей сур Аль-Корана» не было специальных преподавателей «Дар-уль-Хадисы» и «Дар-уль-Коран», «ибо нет людей искушенных в хадисах и афуса». С продавцом книг Сарпы Халилом Омер любил беседовать о прочи-танном. Он живо интересовался суфизмом, подолгу задерживался у прилавка, любуясь богато изукрашенными заморскими книгами, которые привозили караванщики. Специально сворачивали они с Шелкового Пути в сторону Гезлева, чтобы отдохнуть у гостепри-имного хозяина, передать книги и привет от каллиграфов Индии, Персии или Египта. Недаром Халила-эфенди знали далеко за преде-лами Крыма, посылали ему для продажи книги в кожаных, бархатных переплетах, написанные золотом, красивым каллиграфическим почер-ком. Тут был Коран, Сократ и Авиценна, толкователи «Месневи» Джалал-эд-Дина Руми, учебники Аль-Джабр и Аль-София. Особо поражали юного Омера сказки «Тысяча и одной ночи». Он начиты-вался различных приключений и ему снились прекрасные сны, кото-рые он долго помнил. Звезды показали путь. «...Однажды ушел Омер из медресе, долго бродил вдоль берега моря, любуясь безбрежным морским простором, слушая плач и смех чаек. В плеске волн он слышал мелодию родного края, в шуршании песка слагались стихи. Посидев и насладившись красотой и свежестью предвечернего моря, Омер незаметно забрел на старое кладбище, куда он любил приходить и сидеть у надгробья деда, чье имя он носил. И на этот раз мальчик подошел к знакомой могиле, прочитал молитву об усопшем, присел на небольшой валун и задумался. Он думал о смысле жизни и смерти, о том, «почему человек не может быть бессмертным, почему смерть уносит прекрасных людей?» Так, продолжая размышлять Омер, стал осматривать и читать надписи на надгробных камнях. Прекрасные изречения из Корана, выгравированные арабской вязью, на плитах из тесаных камней, поражали мальчика. Имена, имена... Вдруг внимание Омера привлек бесформенный, грубо отесанный известняк и на нем высеченные фигуры похожие на предметы. Долго присматривался он и не мог понять, что означали эти иероглифы в виде прямых палок, колеса, круга, в виде ножницы, серпа. Омер еще не знал, что это были родовые печати тех племен, которые здесь жили. Он об этом узнает позже, когда повзрослеет. Долго бро-дил мальчик по последнему приюту людей, которые когда-то жили, любили, плодили детей, строили и боролись со стихией и врагами. Но случилось с Омером что-то невероятное, что осталось в народе Крыма легендой». - Теплое солнце, тишина и покой царящие на кладбище, всегда приводят человека в состояние, которое может перевернуть всю его жизнь. Человек, умеющий думать, сравнивать, анализировать, подпадает под воздействие какой-то ауры, какого-то невиданного воздействия энергии. Имено в таком месте, или в храме Божьем, можно определить цель человеческой жизни. А цель - это очищение. Нужно оставаться чистым везде, но как это сделать, никто не знает. Чтобы очиститься, нужно стать преданным, но очень трудно стать преданным. Кто стремится служить Богу, хочет жить духовной жизнью. В чем разница между тем, что делаем мы, и тем, что делают другие? Раздумывая о смысле жизни и смерти, Омер незаметно уснул на теплом камне. И видит не то сон, не то явь. Но это действительно случилось именно с ним, поэтому он стал великим поэтом который спел гимн Крыму, воспевал подвиги крымцев, он воспевал наш край, который мы так преданно, так глубоко любим. ... Издалека льется прекрасная мелодия незнакомой песни. Голос мягкий, красивый, но чувствуется уже немолодой. Звуки саза льются как журчащий ручей. Прислушался Омер, подумал, что ему показа-лось. Но нет! это звуки саза, волшебные звуки его инструмента. Заду-шевная мелодия волшебных струн, зовет, манит, тянет к себе. Надо идти, надо дойти до туда. Омер не помнит, он поглощен pазмышле-ниями, звучащий саз выводит его из этого состояния. Он направляет-ся на этот звук. Кончились границы кладбища, узкая дорога вывела Омера на берег лимана. Дальше степь, ковыль подпевает своим шуршанием, запозда-лые чайки с хохотом и писком спешат в степные просторы на ночлег. Ночь в степи наступает мгновенно. Омер идет на зов, он слышит звуки все ярче и чище. Степь отдается эхом волшебных звучаний, ему вторит ветер, чуть шевеля подсохшую траву и ковыль. Засветилась луна на ярком, безоблачном небе. Заиграли первые звездочки. Долго ли, коротко ли шел Омер по степному простору, а его затягивала степь, манила вглубь. Идет Омер и слышит только музыку, только прекрасный голос. Он все забыл. Он ничего не помнит, кто он и что он делает, зачем идет в неизвестность, что его там ожидает. Неожиданно перед ним встал забор. Удивлен мальчик: забор в степи, где нет жилья, где нет поблизости никого Обошел кругом, нет там ворот, а музыка звучит уже за забором. В это время голос матери: - Оглум! Посмотри направо, там высокое дерево! Осмотрелся Омер, действительно, огромный платан опустил свои ветки на забор, луна отражала каждый лист этого чудесного дерева. Вскарабкался он по ветвям и очутился в огромном дворе. Двор был весь в зелени , наступила тишина. Замелькал слабый луч зажженной свечи, мальчик направился туда. Предстал перед Омером, небольшой приземистый каменный домик, четыре ступеньки вели в богатые покои.. Кругом ковры ручной работы, вдоль стен миндеры, подушки из разноцветного бархата, в долабах книги и красивая медная, до блеска начищенная посуда. Музыка не слышна, никого не видно. Постучал тихонько в полуоткрытую дверь, прислушался. Понял Омер, навер-ное, вечерний намаз, нарушать нельзя. Подождал. Через некоторое время услышал слабые шаги, и дверь открылась. На пороге стоял старик весь в белом. Белоснежная борода, на голове небольшая вязаная белая шапочка, в руках четки. Приподнялся Омер, опустил голову в почтительном поклоне, скрестив руки на груди. -Мир вашему дому! - приветствовал он старца. -Будь здоров, сын мой! - ответил старец и пригласил его в дом. Оставив чарыки у двери, мальчик вошел и сел на край миндера, осмотрелся. Чистенький, уютный домик... вышитые полотенца на стене, висевшая на гвоздике бархатная шапочка-фес, говорили, что здесь живет рукодельница. Заметил на ковре саз удивительной работы. Подумал Омер, - Так вот кто играл. Старец присел, оставив четки, взял в руки саз и начал расспрашивать мальчика. - Как ты очутился в столь позднее время у меня во дворе? - Омер не мог ничего объяснить, но ответил так: - Достопочтенный незнакомец! Меня в ваш дом привел сам Бог, я не знаю, как я попал к вам. Я слышал мелодию саза, мне очень нравится музыка. Я сохта ханского медресе в Гезлеве, сын Абдуллы Кендже Омера - оглу, зовут меня Омер. - Знаю, сын мой. Сам Аллах велел тебе идти ко мне? Да? Ну, раз так, значит, Аллах исполнил мою просьбу и прислал мне того, кого я хотел найти. Ты, сын мой, пришел к самому Эмре Юнусу, слышал такое имя? - Да, дедушка, знаю. Я много читал его газели и стихи. Научился петь его песни. - Ну, раз так, вот саз, спой мне что-нибудь. Старец протянул саз Омеру. Тот взял, рассмотрел его, потрогал струны, проиграл какую-то мелодию. Затем, сосредоточившись, запел. С первых же нот, Эмре замер, так красиво пел мальчик. Когда закончилась песня, старец не похвалил, как это делается, а сказал: - Ты поешь, но тебе нужно учиться. Я прожил долгую жизнь, триста лет я брожу по мусульманскому миру, триста лет учу наследников своему искусству писать газели и петь мугамы. Хотя тебе талант музыкальный дан от Бога, но тебе еще не хватает знаний, ибо овладев, знаниями ты достигнешь совершенства. А теперь я тебе спою, - старец взял саз из рук Омера, слегка тронув струну, запел. Он пел о красоте природы, луны и солнца, пел о подвигах батыров на поле сражений, пел о красоте девушки, о степях и ветре. Одна мело-дия cменяла другую. Струны саза плясали, плакали и стонали, свисте-ли и гремели. Омер был потрясен и заворожен. Кончилась песня, старец отложил в сторону свой саз и опустил голову, впав в глубокое раздумье. Насту-пившая тишина успокаивала разволновавшееся сердце мальчика. Отдохнув, старец заговорил. - Значит, начнем с тобой учиться, ты станешь устазом, прославишь свой народ своими песнями и стихами. Сколько прошло месяцев или лет, неизвестно. Омер покорял храм науки своими способностями и усердием. Омер взрослел, крепли его знания, он постиг тайны наук. Зиму заменяла весна, наступало лето, затем осень. Так происходило много раз. И вот однажды, когда опять в свой черед пришла пора цветения и благоденствия, старец, посадив рядом с собой повзрослевшего Омера, сказал такую речь: - Ну, вот сын мой, ты достиг того, чего хотел, но полного совершенства не достигал ни один человек, поэтому об этом мы не будем говорить. Говорить мы будем о достижении тобой мастерства. Ты научился мастерству владения словом. Слово превращаешь в мелодию. Теперь в добрый путь, ты стал моим наследником и об этом я тебе заявляю. - Такими словами великий Юнус Эмре проводил до порога своего юного друга". Много воды утекло с тех пор. Окреп голос Омера, рука стала твердой, саз был послушным, подчинялся каждому нерву и каждому движе-нию юного устаза. Гезлев стал могущественным городом, религиозным центром. В его порты заплывали чужеземные суда. Шли в направление к Гезлеву караваны с товаром со всего света. Шумели и гудели гезлевские базары, славились мастеровые своими изделиями из серебра и золота, кожи и шерсти. Увозили крымскую соль чумацкими трактами в далекие холодные страны. Завозили иноземцы лес и металл, сахар и пряности, шелк и кофе. Собирал Гезлев и многочисленных дервишей в свои текие. Находили приют и уединение послушники и пустынники, Бекташи и Мевлеви, они совместно исполняли "cэм" и "джагран", познавали тайны общения и соблюдения адепт. И это все в скромном, тихом Гезлеве. Большое влияние на творчество Омера произвели дервиши, которые приходили в Гезлев и подолгу оставались тут. Встретив дервиша где-нибудь в харчевне или текие, Омер подолгу беседовал с ним, узнавая и познавая мир. Услышанные новости приводили в смятение душу молодого поэта. Сказанное и услышанное тут же ложилось в поэти.-ческие строки, затем отражались мелодией в волшебном сазе. Омер пел: - «Яшлагьымдан алдым сазы элиме Дертли, дертли урдым сазы телине». «С юных лет в моей руке Поют и плачут струны саза». Гезлев славился и своими людьми. Тут были свои известные среди мусульманского мира шейхи и хатибы. В медресе преподавали лучшие мудересы, которых приглашали в другие страны для преподавания, гезлевские поэты служили в ханском дворце. На все свое время, на все воля Аллаха. Одни уходят, на их смену приходят другие люди, только Гезлев оставался веками и тысячелетиями. Он помнил все и всех. В каждом камне, в каждом высохшем кусте - память народная, сама легенда. Омер пел, он пел везде и всюду, обогащалась музыка новыми деста-нами, песнями степняков. Из одного села в другое, ходил молодой певец, воспевая свой край. Он познавал мир, который, становился ему тесен. Молодого, красивого юношу с сазом в руке стали узнавать во всем Крыму, приглашать на устраиваемые торжества. Однажды шейх пригласил Омера к себе и попросил, чтобы он принял участие в торжествах, которые будут устроены в честь коронования нового хана. Омер согласился и был доволен: наконец, он сможет показать свое мастерство самому хану . За одну ночь, юноша написал оду в честь восшествия на трон Бахадыр Герая. Он знал, что новый хан тоже пишет стихи, поэтому подходил к этим торжествам очень ответственно. Весь Гезлев готовился к вступлению на землю Крыма нового хана. Ведь первый свой путь новые ханы начинали именно с этого города. Из Порты суда доставляли наследника престола в порт Гезлева. Здесь, после намаза в торжественной обстановке, хан давал клятву вернос-ти народу, поставив свою роспись в Фирмане, шейх опоясывал наместника престола мечом Османа. Город праздновал, ликовал, гудел и пел в этот день. Только потом хан уезжал в свою резиденцию, в Бахчисарай, править государством. Рассказывают, что в какое-то время один из наследников Гирая хотел Гезлев сделать своей столицей. Город готовился со всеми почестями встретить молодого Гирая. Целую неделю город выгребали, скребли, чистили, драили, готови-лись танцоры, подражатели, ашики, дестанисты, чтецы и мастера смеха. Тянулись караваны с лучшими товарами к Гезлевским базарам. Отары овец пригоняли к городу, для жертвоприношения. Весь город двигался, шумел, волновался. Спаги и янычары приводили свои оружия в порядок, купали и чистили коней, натирали до блеска свои мечи и кинжалы. Озабочен был шейх уль-ислам, ведь вся ответственность ложилась на него, он не должен был лицом ударить в грязь. Волновался и семнадцатилетний Омер. Ему впервые надо было петь перед ханом, возможно от этого случая зависела вся его дальнейшая судьба. С самого утра возле главных ворот, слева стояли, выстроившись, конные спаги, те, что служили султану - тимароиты и займы. Справа -янычары и сеймены. Ждали нового хана. Вдали, в безбрежных водах Къара-дениза, появились караваны судов. Со стороны "Топракъ-Къапу" раздались пушечные выстрелы. Базарная площадь была забита гостями, дети взобрались на деревья, весь город был сегодня на берегу, он волновался, громко переговари-вался. Гезлев встречает Великого хана. Заиграли зурначи, забили даулы. Народ ликует. Хан вступил на землю Крыма, в сопровождении своих придворных и карачи-беев направился к "Хан-Джами". Коронование происходило в левой стороне мечети, в специально отстроенном месте, где совершали намаз достопочтенные, туда допускались только карачи-беи. Сегодня, Бахадыр Герай, со множеством своей свиты, давал клятву на верность крымскому' народу, опоясывал его мечом Османа главный шейх Крыма, потомок Карашаев, Шейх-Баба. После главных церемоний, начался праздник. Бахадур-хан восседал на мягких бархатных подушках, на голове красовалась чалма с зеле-ным верхом, в голубом кафтане вышитом золотом и жемчугами. Рядом восседали карачеи: некоронованные улус-баши Ширинские, властители Перекопа Мансурские, влиятельные Яшлавские, воинственные Аргинские. Гостей сегодня в Хан-Джами было множество. Начиналось чествова-ние нового владыки Крыма. Приносилось в жертву множество овец. Кипели котлы, жарились кебабы, рекой лились вино и буза. Сегодня праздник, весь народ Крыма знает об этом, многие приехали в Гезлев, посмотреть собственными глазами на нового хана, а потом хвалиться у себя в селе. Начинались развлекательные представления. Великолепное зрелище конных состязаний за чертой города. На базарной площади весь город смотрел петушиные и перепелиные бои. В сквере боролись батыры, показывали свой талант и умение чтецы. Чалисты не уставали, играя на своих музыкальных инструментах. Богат крымский край шутниками и танцорами, сегодня они демонст-рируют свое умение. Когда на ковер выходили шутники и подражате-ли, весь народ хохотал. Луноликие юноши пели и играли на сазе, дом-ре, хавале, синтаре. Омер волновался. Когда дошел черед до него спеть свое сочинение, он словно преобразился. Он ударил по струнам своего саза и запел так, что все вокруг притихли. Юноша пел свою касыду, он пел сегод-ня как никогда. Волшебные звуки его саза и прекрасный, звонкий голос молодого певца привлекли внимание восседавшего на мягких подушках хана. Ему понравился юный исполнитель оды в его честь. Он не мог поверить, что в Гезлеве Бог сотворил такое чудо. Хан был горд и доволен. Он поднял руку и взглядом поманил визиря. Визирь подошел, поклонился и нагнулся к хану. - Хорош собой, красиво держится, голос редкий, чьи поет он песни? - спросил Гирай. Визирь указал на шейха гезлевского текие. Шейх моментально предстал перед очами великого хана, и тот повторил свой вопрос. - Великий хан, этот юноша сын местного жителя Абдуллы Кенже-Омера, назван в честь своего деда, Омером. Талант его неисчерпаем, вот он весь перед вашими очами, а оду в вашу честь написал он сам. Этот юноша достоин вашей чести! - с такими словами шейх жестом велел Омеру подойти к его величеству. Хан пристально посмотрел на красивого юношу. Омер от смущения не мог поднять глаза и в почтительном поклоне скрестил руку на груди, удерживая в другой руке свой старенький саз. Восседая, в окружении гостей, хан хотел послушать еще песни в исполнении юноши. Как только Омер запел, стали слышны одобряющие возгласы: - Афферим! Маъшалла! - Он пел о своей степи, о засушливом крае, о красоте весенних полей, о топоте копыт, отражающемся эхом в его песнях, о больших пушистых облаках, уносящих его печаль и тоску, о любимой. Закончив одну песню, он начинал другую. Гезлевцы ликовали, гости восхваляли талант юноши. Наконец хан одобрительно поднял руку и молвил: - О, прекрасный юноша, не загордись, оставайся таким, каков ты есть! Я думаю, Омер Абдулла-оглу достоин быть в ханском дворце и украшать наш дворец своим присутствием. Афферим! - Хан повернулся, и что-то сказал своему визирю. Тот огласил желание хана подарить молодому певцу самый лучший саз. - Теперь он будет называться Ашиком и на всех состязаниях ашиков прославлять наш Крым. - повелел новый властитель Крыма. Омер был счастлив. Он не загордился, он оставался таким же скромным и вежливым со всеми. Слава об Омере перешагнула пределы Крыма. Его исполнения ждали с нетерпением. Рядом с Омером умолкали птицы. Сладость его песен была все-таки в его особом голосе, совершенстве рифма и мелодии. Особый настрой, создавал новую атмосферу, вместе с музыкой он преподносил слушателям вдохновенные слова. Такую способность можно назвать «способностью души». Признание народа, которое не легко получить, пришло к нему за его чувстве ответственности, причастности к жизни! Теперь его называли Ашик Омер. Он воспевал свой народ, пел не только о его горе, но и о радости, пел о народе и для народа, пел о разлуке и любви, о своем крае. Когда он пел о горе, струны его плакали, стонали, поселяя в сердцах слушателей печаль и надежду. Когда он пел о радости и счастье, струны его плясали и смеялись, отображая в сердце мелодию. В народе всегда считали, что только мудрые люди, хорошо понимающие и чувствующие душу народа, могут быть ашиками, у которых «сердца открыты и обнажены и ничто пустое, мелкое, ничтожное не привлекает их». Омер взрослел, вместе с ним рос и его талант, данный от Бога. «Во времена правления султанов Мехмеда-IV, Ахмеда-II, Мустафы-II Ашик Омер служил янычаром, некоторое время он жил на дальних границах Османской империи, затем он участвует в походах. Он не перестает петь и писать свои стихи. Пел он в казармах, на привалах. В то время стали его называть янычарским ашиком». В его песнях и мугамах звучала отвага и мужество, подвиг батыров и желание победы. Исполняя песни о боевых действиях янычар, он преподносил свои песни благодарному слушателю, каждый раз в новом варианте, передавая поступки батыров, он каждый раз менял краски, узоры, сюжеты. Омер умел довести до сердца воинов триумф побед и горечь потерь. Песни Ашик Омера уносили с собой странствующие ашики и дерви.-ши в другие страны, в особенности песни, сложенные на чужбине. Лирические стихи, переложенные на музыку можно услышать в устах народа. Они сохранились до наших дней, несмотря на гнет и уничтожение его корней, его народа. «Классическая поэзия, бродившая по бескрайним дорогам, рождалась у Ашик Омера вместе с музыкой в Сирии и Иране, в Ираке и Средней Азии, на Кавказе и в Крыму. Из города в город, из села в село бродил Омер с волшебным сазом, чтобы остановиться где-нибудь в кофейне или постоялом дворе, перед толпой шумного базара или в людном месте, спеть свои лучшие произведения, играя на сазе». Рассказать в своих песнях о своем чудном крае, о Крыме, о тех городах, где он бывал, кого видал, что слышал, исполнить прекрасные газели, вос-петь любовь и разлуку, встречи и расставания, великие бои, великих людей тех времен. И в каждой песне великого сына крымской земли слышна великая любовь, печальная участь странника, судьба народа. Возвращение на родину. Труден был путь Омера, нелегок был добываемый хлеб, получая иногда «богатые подарки от щедрого хозяина, которому пришлись по душе его песни, ашик не задерживался подолгу на одном мест, он двигался дальше». Ашик Омер стремился понять сущность мира и человека, он состра-дал человеку, который сумел преодолеть жизненные соблазны, он сострадал человеку обиженному, обделенному, порабощенному. Его стихи прямо отражают его судьбу и боль, его тревогу за будущность его народа: «Что-то с миром случилось: в нем нету покоя, Благородство и честность пропало куда-то, Справедливость исчезла - ведь время такое, Что никто не жалеет ни друга, ни брата. Все кичливыми стали, а чем тут гордиться, Если в душах одна лишь жестокость таится? Все к наживе и к роскоши стали стремиться, Забывая о сердце, - какая утрата!» Омер чувствовал, что народу нечто угрожает, он предупреждает изменить свои отношения, свои взгляды на окружающий мир пока не поздно, он предвидел катастрофу. Он просил в своих стихах прозреть, оглянуться вокруг, видеть то, что есть на самом деле, что с ними происходит: «Совершенство в нужде, а ничтожество в славе Торжествует любовь лишь в богатой оправе, Но Омер, ведь на бога пенять мы не вправе, - Люди сами в несчастье своих виноваты». Не о наших ли временах звучат слова, произнесенные великим устазом? О жизни поэта мало известно, сохранившиеся предания дают очень мало сведений о его биографии, лишь стихи отображают отрывки его жизненного пути. Кто он, где бывал, какие истории ему пришлось увидеть, какие события пережить. Он тосковал по своему краю вдали от родины. О том, что он гезлевец, говорят его стихи: «Гендим Гезлевели Умердир исмим!» «В Гезлеве я Омером наречен!». Жил он в Стамбуле, бывал в Бурсе, Синопе, Варне, Багдаде. Душа поэта стремилась к покою, он устал от пыльных дорог, он тосковал по родным берегам. Для успокоение страждущего сердца, он в последний раз решил посетить святые места, отдать дань своим предкам и исполнить последнюю волю своего отца, возвратиться к своим пенатам и найти там пристанище. Договорившись с караван-щиком, Омер дошел до мусульманской святыни, попил воды из священной реки, побывал на Арафате, исполнил молитву, очистил душу во имя Бога и верности ему. Все что нужно мусульманину было исполнено. Предстоял долгий путь домой, в Крым. Где пешком, где в телеге или на лошади, по безводью и пустыне, по горячим пескам, через высокие горы и реки, моря и шумные города. Останавливаясь на короткое время и двига-ясь, он шел, после долгой разлуки домой. Старость давала о себе знать, да и голос уже был не тот. Останавливаясь где-нибудь ненадолго, он чувствовал приближение конца. Те же звезды он видел на ночном небе, так же светила луна, тот же легкий ветер подпевал в шелесте ковыля. Когда караван, с которым прибыл в Гезлев Омер, вошел в город и остановился возле хана, была глубокая ночь. Родные улочки в покое, тишина... Только минареты на базарной площади, как и много лет назад, возвышались словно сторожа, глядя в даль и наблюдая за низенькими татарскими домиками. Как и много лет назад был слышен шум прибоя, море шептало слова признания великому поэту. Как и всякий истинный мусульманин, еще одну мечту хотел воплотить в жизнь великий Ашик. Он мечтал, на месте, где много лет стоял его родной дом, недалеко от кладбища, где были похоронены его предки, воздвигнуть величественную мечеть, дабы благочестивые мусульмане приходили в эту мечеть и отдавали дань Богу. Два года ушли на воздвижение мечети. Позвал голос муэдзина правоверных к намазу, воздали жители того квартала (маале) хвалу и славу гезлевцу, прославивший их скромный город на весь мусульманский мир. На входе в Джами были выгравированы слова великого Мухаммеда Хафиза: «Очисть совесть и лишь затем входи в питейный дом, так чтобы он не был осквернен тобой». Пять раз в день голос муэдзина возвещал о службе, дабы соблюсти адеб и выполнить зикр. Строительством мечети Ашик Омер отдавал дань единственной любви, которую он пронес через всю свою жизнь и до последнего дыхания он оставался, верен своим чувствам: «Тобой, чьи волосы как ночь, Мой скорбный разум одержим: Но как беде моей помочь? Аллах, внемли мольбам моим! За встречу нежную в тиши Отдам весь мир своей души: ...Омер сквозь слезы говорит: Разлука раны бередит, Душа и плачет и скорбит - О, песня, вместе мы сгорим!» Нашел он свое последнее пристанище в 1205 хиджры на 86 году жизни. Об этом повествуют его последние стихи. У стен почтенной мечети покоится прах великого устаза, который нашел успокоение души в родном Гезлеве, сердце, полное любви и преданности своим корням, своей земле: «Влюбляться Омеру уже не по силам, Любовь отвернулась - я стал ей не милым. Пора, наконец, твоим песням унылым Покинуть обитель страданий настала». «Слава Ашик Омера облетела не только бескрайнюю Османскую империю, но и достигла гор Кавказа, Среднюю Азию и песков Аравийской пустыни. Около полутора тысяч его стихов сделали его самым популярным и плодовитым поэтом». Послесловие В Бахчисарае, в 1894 году в издательстве «Терджиман», вышел сборник Ашика Омера из 109 стихотворений, газелей и дестана. Почти сто лет не вспоминали имя великого ашика. В 1990 году в Ташкенте, в издательстве имени Гафура Гуляма на кириллице вышел двухтомник на крымско-татарском языке.. Решид Мурад в журнале «Иылдыз» № 6 1988 писал: «Великий мастер саза в лирических струнах отображал мысли и слова великой любви к своим корням. Он предупреждал, что нет ничего вечного, берегите то, что есть. Весну в родном крае, украшают трудолюбивые руки»: «Кому-то смерть принять, кому-то жить - Так власть свою вершила ты, судьба, В ту чашу, что пришлось мне осушить, Любовь и хмель вложила ты, судьба. Все потерял - богатство мне не впрок. Закон любви: зачем ты так жесток? С бедою сладишь - горе на порог, Не зря меня страшила ты, судьба». Ашик Омер любил свой народ и вот что об этом он сказал: «Джаным джанан истерсе миллет джаныма, Джан недир ки, оны къурбан этмейим джаныма». «Если будет нужно, Я стану жертвой у народа».
  2. Я не смогла раньше написать: в сентябре 2012 г. вышел, наконец, мой перевод "Сак-Сок" на немецкий с моими же иллюстрациями. "Verwunschene Brüder Sak und Sok. Eine tatarische Ballade aus dem Mittelalter" in der Übersetzung ins Deutsche von Alia Taissina, mit 7 farbigen Illustrationen. ISBN: 978-3-939165-28-6 Вот текст: Verwunschene Brüder Sak und Sok In der  Medressé hängt ein Buchregal, über Sak und Sok ich erzähl` euch mal. In der Medressé ist verglast die Tür, über Sak und Sok hört ihr nun von mir. Wegen eines Pfeils gab es einen Streit, Wegen nichts - ein Fluch bis in Ewigkeit. Felder voller Korn,  Vögel auf der Flucht, Mutter hat im Zorn Sak und Sok verflucht.  Sie gab uns den Tee aus dem Samowar. Siehst du, da fliegt fort, wer ein Junge war. Ein Ast ließ ein Loch in dem neuen Pelz, Was geschieht uns noch, wie viel Leid und Schmerz? Unser Vater ließ ihn und mich allein, und die Mutter hieß uns zwei Vögel sein. Von der Qibla her weht ein starker Wind. Mutter, du bist schuld, dass wir Vögel sind. Beeren haben wir in dem Wald gesucht, Mutter hat uns zwei wegen nichts verflucht. Auf Sak und Sok liegt ein Mutterfluch, Es war so bestimmt in dem Schicksalsbuch. Vögel hat der Fluch aus uns gemacht, Was das Leben ist hat uns beigebracht. Tage an dem Fluss waren schnell gezählt. Vögel Sok und Sok fliegen um die Welt. War die Ernte reif, gingen wir aufs Feld. So beschloss für uns Schöpfer dieser Welt. Bretter sägte ich und sie wurden gut. Statt der Tränen floss aus den Augen Blut. Kleine Entlein dort unten an dem Fluss - Dieses Bild schmerzt so, dass ich weinen muss. Siehst du da das Hemd, das ich früher trug. Ich verweilte hier leider nicht genug. Wenn der Tag sich jährt, ist der Spuk vorbei, dachte ich vorher, doch es blieb dabei. Lange haben wir uns im Wald gesucht. Es hat nichts gebracht – wir sind ja verflucht. Unser neues Heu wird vom Wind verweht, Bleibt das Treffen uns durch den Fluch verwehrt. Voller Blut sind blind Augen bei Licht, Bis zum Jüngsten Tag sehen wir uns nicht. In dem dichten Wald sägte Birken ich, Mutter, Tag und Nacht ich vermisse dich. Einen Daunenhut bringt ihr bitte mir. Seht ihr Mutter, sagt viele Grüße ihr! Nass ist unser Haar, nass sind auch wir. Mutter, ganz verweint kamen wir zu dir. Ob sie diesen Fluch sich verzeihen mag, lastet er auf uns bis zum Jüngsten Tag. Ich ging in den Wald, Beeren pflückte ich, Arme Mutter weint, wenn sie denkt an mich. Schwarz und weiß und gelb – Schwalbe, Nachtigall, Mutter, dieser Fluch folgt uns überall. Alles, was der Fluch uns hat angetan, war vorherbestimmt gleich von Anfang an. Mama, nimm mein Hemd und verleg es nicht. Wenn du an mich denkst, drück es ans Gesicht. Wenn Du um uns weinst, öffne den Koran, Wenn du uns vermisst, sieh dir Vögel an. Wenn im Buch du liest, wirst daraus klug, dann verfolgst du still wilder Vögel Flug. Du hast ja uns zwei mit der Brust ernährt, wird am Jüngsten Tag Ablass dir gewährt. Liebe Mutter, nun sage ich ein Wort: wenn du uns verzeihst, kommen wir sofort. Weißer Daunenhut ist verweht vom Wind, Hoch am Himmel fliegt mein geliebtes Kind. In dem dunklen Wald hab ich euch gesucht, ach, warum, warum hab ich euch verflucht? Nur die Hälfte blieb von dem Teig bei mir, von zwei Söhnen blieb mir nun keiner hier. Deine Trauer soll dir ja nie vergehn, du hast sie verflucht, wer wird dich verstehn? In der Medressé ist verglast die Tür, über Sak und Sok hört ihr nun von mir. Kleine Brüder sind mit dem Fluch zu zweit, so war es gedacht seit Beginn der Zeit. Mitten in dem Fluss wächst ein Schilfrohrstock, Mitten in dem Wald schreien Sak und Sok. Ich hab dieses Hemd nicht mal angehabt, „Auf Wiedersehn“ hab ich nicht gesagt. An dem Sommertag singt die Nachtigall, Mutter, weine nicht, so ist es nun mal. Die Welt haben wir nur ganz kurz besucht, Unsre Mutter hat Sak und Sok verflucht. Daheim waren wir nur mit ihr allein, seither müssen wir beide Vögel sein. Müde waren wir und wir schliefen ein, irrten auch im Traum wir umher allein. Kleine Entlein dort unten an dem Fluss - Dieses Bild schmerzt so, dass ich weinen muss. Bis zum siebten Jahr man uns zwei erzog. Danach wurden wir Vögel Sak und Sok. Pferde im Gespann führte ich im Hof. Und als Fluch erscholl, flog zum Himmel hoch. Hör die Nachtigall, die im Walde singt. Wurde mir so schlecht, weiß nicht, wo sie sind. Von den Tränen blieb nur die Hälfte mir, von den Söhnen blieb nun ja keiner hier. Mutter, du hast wohl zu viel Teig gemacht, Deine Söhne hast du in Not gebracht Vater war derzeit noch in der Moschee, leiden wir im Wald beide mehr denn je. Meinen grünen Gurt band ich nicht mehr um, mein Zuhause verließ ich ganz stumm. Wäsche hast du wohl zu dem Fluss gebracht, nur an Sak und Sok hast du nicht gedacht! An des Waldes Rand wächst ein Schneeball, Laut schreit mein Kind in dem dichten Wald. Hier im Hof das Kumt habe ich gesucht. Papa, weine nicht, sie hat uns verflucht. In dem Hof wir zwei liefen raus und rein, dass sie uns verflucht, fiel uns niemals ein. Vater, ob du weißt, was uns hier gescheh‘n? Vater, ob du hast uns dort fliegen seh‘n? (Nachdichtung von Alia Taissina)
  3. Сак и Сок 1. Cтоят на полке книги в медресе, О Саке с Соком слушайте вы все. 2. Там, в медресе, все двери со стеклом. Баит о Саке с Соком мы споём. 3. Из-за стрелы мать отругала нас, Из-за безделицы ругала нас. 4. Зерно таскают птицы на полях. Нас с братом мама прокляла в сердцах. 5. Воды согрела, чаю нам дала И нас двоих навеки прокляла. 6. Мне полушубок ветка порвала, К погибели нас шалость привела. 7. Отец уехал, нас с собой не взял. Проклятье матери с нас снять нельзя. 8. Откуда ветер дует - там кыбла. Родная мать удел наш прервала. 9. Мы в лес пошли смородины нарвать. Нас, бедных, прокляла родная мать. 10. До нашего рождения такой Удел нам предначертан был судьбой. 11. Мать прокляла, и вот мы Сак и Сок. От жизни получили мы урок. 12. Бродили раньше часто мы у рек, Теперь мы оба странники навек. 13. Мы вышли в поле убирать хлеба, Нелёгкая нам выпала судьба. 14. Из сосен дом свой строить начал я, Кровавыми слезами плачу я. 15. На берегу - утиная семья. Как дом свой вспомню, обмираю я. 16. В рубашке белой вдоволь не гулял. Родную маму вдоволь не видал. 17. Я первый год всё возвращенья ждал. Как год прошел, надежду потерял. 18. Живём в лесу мы, братья Сак и Сок. Не встретиться нам, наш удел жесток. 19. Стог, что сметали, ветром разнесло. Мы встречи ждали - небо рассвело. 20. При свете дня глаза слепит нам кровь.. Лишь в Судный день увидимся мы вновь.. 21. Я две берёзы на корню срубил, Родную маму я не позабыл. 22. Из пуха шляпу вы отдайте ей, Привет от сына передайте ей. 23. Запутались дождинки в волосах. На встречу с мамой мы пришли в слезах. 24. Жалеет мать, что прокляла ребят. Пропали мы, Сак с Соком говорят. 25. В лесу созрели ягоды опять. Сыночков вспомнив, горько плачет мать. 26. Ах, ласточка черна, жёлт соловей. Не плачь уж, мама, о вине своей. 27. Так получилось ты нас прокляла. Не убивайся, знать, судьба была. 28. Одежду нашу c братом сохранишь, Понюхаешь её, как загрустишь. 29. А в книге этой для тебя урок. Мы - твои дети, птицы Сак и Сок. 30. Ты прочитаешь несколько страниц. Посмотришь ты на перелётных птиц. 31. Проклятья материнского не снять. Лишь в Судный день простишь ты нас опять. 32. Родная мама, дай тебе сказать: Прости меня, и я вернусь опять. 33. Из пуха шляпу потеряла я. Прокляв, сыночков потеряла я. 34. На дерево забравшись, вдаль смотрю. Зачем я прокляла их, говорю. 35. Осталась теста половина у меня, Сыночков не осталось у меня… 36. Грустит печальный, дни его пусты. Не плачь, сама детей сгубила ты. 37. Стеклом сверкают двери в медресе, О Саке с Соком слушайте вы все. 38. На нас проклятье матери легло. Судьбы заклятье очень тяжело. 39. Из камыша в Идиле полоса, Из леса - Сака с Соком голоса. 40. Ах, в желтом платье не гуляла я. Вам «До свиданья» не сказала я. 41. Поёт, щебечет летом соловей. Не плачь уж, мама, о вине своей. 42. Мы света белого не видевши живём. Проклятье матери несём мы с ним вдвоём. 43. Отец ушёл, и с ней остались мы. Мать прокляла, навек растались мы. 44. Заснули мы, и нам приснился сон: Совсем одни мы, лес со всех сторон... 45. На берегу - утиная семья. Как дом свой вспомню, обмираю я. 46. Шесть лет мы с братом прожили вдвоём, На год седьмой мы птицами поём. 47. Двух чёрных лошадей я запрягал. Мать прокляла, и вот я птицей стал. 48. Я в лес пошла, там соловей поёт. Упала в обморок, никто их не найдёт. 49. От слёз своих не вижу ничего. Из двух сыночков нет ни одного. 50. Ты слишком много теста завела, Отец уехал, ты нас прокляла. 51. Отец в мечети задержался днём, Мы на чужбине маемся вдвоём. 52. Зелёный пояс я не повязал. И «До свиданья» даже не сказал. 53. На берегу бельё стирала ты. Что будем Сак и Сок не знала ты. 54. Нашла калину, обняла её. В глухом лесу кричит дитя моё. 55. Дубовая дуга у нас была. Отец, не плачь, нас мама прокляла. 56. В былые дни играли без забот, Не думали, что мать нас проклянёт. 57. Мать прокляла нас. Папа, знал ли ты? Мы пролетали, увидал ли ты? (Перевод: Алия Тайсина, изд-во "Бертуган", Германия) Редакция: Фаузия Байрамова) Сак-Сок 1Мәдрәсәләрдә китап киштәсе, Сак белән Сокның-бәетен ишетәсе. 2Мәдрәсәләрдә пыяла ишек, Сак белән Сокның бәетен ишет. 3Әнкәй орышты тимер ук өчен, Әнкәй орышты бигрәк юк өчен. 4Җимнәр ташыйдыр кошлар басудан, Әнкәй каргады безне ачудан. 5Самовар куйды, чәйләр эчерде, Эчеп бетергәч, каргап очырды. 6Яңа тунымны ботак ерткандыр, Гомрем беткәнгә, нәфсем тарткандыр. 7Әткәй калдырды, өйдә торсын, дип. Әнкәй каргады, Сак-Сок булсын, дип. 8Кыйбла ягыннан җилләр исәдер, Безнең ризыкны әнкәй кисәдер . 9Бардык урманга, җыйдык карлыган, Без ятимнәрне әнкәй каргаган. 10Төшкәндер безгә әнкәй каргышы, Үзебез туганчы тәкъдир язмышы. 11Әнкәй каргагач, Сак-Сок булдык без, Бу дөньялардан гыйбрәт алдык без. 12Су буйларында бик күп йөрдек без. Сак-Сок булгачтын, дөнья гиздек без. 13Чыктык басуга, урак урырга, Ходай язгандыр шулай булырга. 14Кистем пар нарат яңа ызбага, Ике күземнән канлы яшь ага. 15Су буйларында бала үрдәкләр, Искә төшкәндә өзелә үзәкләр. 16Аклы күлмәкне туя кимәдем, Газиз әнкәмне туя күрмәдем 17Бер ел тулганчы кайтам, дип йөрдем, Бер ел тулгачтын, өметне өздем. 18Урныбыз урман, икебез туган, Кавышу юк безгә, әнкәй каргаган. 19Өйгән кибәнне җилләр тарата, Кавышабыз дигәч, хәзер таң ата. 20Кояш чыкканда кан тула күзгә, Кыямәт көнсез кавышу юк безгә. 21Бардым урманга, кистем пар каен, Газиз әнкәмне сагынам көн саен. 22Мамык эшләпә алып кайтыгыз, Әнкәйне күргәч, сәлам әйтегез. 23Яңгыр явадыр, әнкәй, башыма, Елап килдек без әнкәй каршына. 24Әнкәй елыйдыр, ник каргадым, дип, Сак-Сок йөридер, харап булдык, дип. 25Бардым урманга, җиләкләр пешкәч, Әнкәй елыйдыр, исенә төшкәч. 26Кара карлыгач, сары сандугач, Әнкәй, елама, үзең каргагач. 27Болай булдык без: каргыш тәдбире1.. Елама, әнкәй,— ходай тәкъдире. 28Калган киемне алып куярсың, Исеңә төшкәч, алып иснәрсең. 1 Тәдбир — эшнең ахырын уйлап эшләү, алдан күрү. 29Бик күп еласаң, китапка кара, Безне сагынсаң, Сак-Сокка кара. 30Китап укырсың, гыйбрәт алырсың, Кошлар үткәндә карап калырсың. 31Имезгән сөткә, әнкәй,өрсәнә, Кыямәт көндә бәхил булсана. 32Газиз әнкәем, бер сүз әйтәем, Бәхиллек бирсәң, өйгә кайтаем. 1 Вариантларда бу сүз урынында «белсәнә», «сусама», «су салма» кебек сүзләр дә китерелә. Биредә сөтен имезгән ана каргышы кире кайтмый дигән борынгы ышанулар чагылыш тапкан. 33Мамык эшләпәм җилгә очырдым, Ике баламны каргап очырдым. 34Мендем ботакка, карадым як-якка, Ике баламны каргадым юкка. 35Җәйгән җәймәмнең калды яртысы, Ике баламның калмады берсе. 36Моңлы моңлансын, зарлы саргайсын, Балаң очырдың, кемгә еларсың. 37Мәдрәсә-мәсҗед, пыяла ишек, Сак белән Сокның бәетен ишет. 38Төшкәндер безгә әнкәй каргышы, Анадин тугач, тәкъдир язмышы. 39Идел буенда диңгез камышы, Кара урманда Сак-Сок тавышы. 40 Сары күлмәгем һич тә кимәдем, Өйдән чыкканда, сау бул, димәдем. 41Җәй көннәрендә сайрый сандугач, Әнкәй, елама, үзен каргагач. 42Якты дөньяны күрми калабыз, Каргады безне газиз анабыз. 43Әткәй калдыргач, өйдә калдык без, Әнкәй каргагач, Сак-Сок булдык без. 44Йокыга киткәч, бер төш күрдек без, Җәй көннәрендә ялгыз йөрдек без. 45Су буйларында балалы үрдәк, Исемә төшкәч, өзеләдер үзәк. 46 Алты яшьләрдә бергә йөрдек без, Җиде яшьләрдә Сак-Сок булдык без. 47Ишегалдында җиктем пар карат, Әнкәй каргагач, яралды канат. 48 Бардым урманга, сайрый сандугач, һушларым китте эзләп булмагач. 49 Күз яшьләремнең калды яртысы, Ике баламның калмады берсе. 50 Әнкәй, токмачны үзең күп иттең, Әткәй кайтканчы, безне юк иттең. 51 Әткәмез калды безнең мәчеттә, Без тилмерәбез икебез читтә. 52Яшел путамны урый белмәдем, Өйдән чыкканда, сау бул, димәдем. 53Әнкәй, кер юдың суның буенда. Сак-Сок булыр дип юктыр уеңда. 54 Бардым урманга, бастым баланга, Балам кычкыра кара урманда. 55 Ишегалдымда имән дугасы, Әткәй, елама — әнкәй догасы. 56 Элекке көнне икәү уйнадык, Әнкәй каргар дип, без уйламадык. 57 Әнкәй каргады, әткәй, белдеңме?! Турыңнан очтык, әткәй, күрдеңме?! Sak-Sok 1 Mädräsälärdä kitap kiştäse, Sak belän Soknïñ-bäeten işetäse. 2 Mädräsälärdä pïjala işek, Sak belän Soknïñ bäeten işet. 3 Änkäj orïştï timer uk öçen, Änkäj orïştï bigräk juk öçen. 4 Cimnär taşïjdïr koşlar basudan, Änkäj kargadï bezne açudan. 5 Samovar kujdï, çäjlär ěçerde, Ěçep betergäç, kargap oçïrdï. 6 JAña tunïmnï botak ertkandïr, Gomrem betkängä, näfsem tartkandïr. 7 Ätkäj kaldïrdï, öjdä torsïn, dip. Änkäj kargadï, Sak-Sok bulsïn, dip. 8 Qïjbla jagïnnan cillär isäder, Bezneñ rizïknï änkäj kisäder . 9 Bardïk urmanga, cïjdïk karlïgan, Bez jatimnärne änkäj kargagan. 10 Töşkänder bezgä änkäj kargïşï, Üzebez tugançï täk˝dir jazmïşï. 11 Änkäj kargagaç, Sak-Sok buldïk bez, Bu dön’jalardan gïjbrät aldïk bez. 12 Su bujlarïnda bik küp jördek bez. Sak-Sok bulgaçtïn, dön’ja gizdek bez. 13 Çïktïk basuga, urak urïrga, Xodaj jazgandïr şulaj bulïrga. 14 Kistem par narat jaña ïzbaga, Ike küzemnän kanlï jaş’ aga. 15 Su bujlarïnda bala ürdäklär, Iskä töşkändä özelä üzäklär. 16 Aklï külmäkne tuja kimädem, Gaziz änkämne tuja kürmädem 17 Ber el tulgançï kajtam, dip jördem, Ber el tulgaçtïn, ömetne özdem. 18 Urnïbïz urman, ikebez tugan, Kavïşu juk bezgä, änkäj kargagan. 19 Öjgän kibänne cillär tarata, Kavïşabïz digäç, xäzer tañ ata. 20 Kojaş çïkkanda kan tula küzgä, Kïjamät könsez kavïşu juk bezgä. 21 Bardïm urmanga, kistem par kaen, Gaziz änkämne sagïnam kön saen. 22 Mamïk ěşläpä alïp kajtïgïz, Änkäjne kürgäç, sälam äjtegez. 23 JAñgïr javadïr, änkäj, başïma, Elap kildek bez änkäj karşïna. 24 Änkäj elïjdïr, nik kargadïm, dip, Sak-Sok jörider, xarap buldïk, dip. 25 Bardïm urmanga, ciläklär peşkäç, Änkäj elïjdïr, isenä töşkäç. 26 Kara karlïgaç, sarï sandugaç, Änkäj, elama, üzeñ kargagaç. 27 Bolaj buldïk bez: kargïş tädbire1.. Elama, änkäj,— xodaj täk˝dire. 28 Kalgan kiemne alïp kujarsïñ, Iseñä töşkäç, alïp isnärseñ. 1 Tädbir — ěşneñ axïrïn ujlap ěşläü, aldan kürü. 29 Bik küp elasañ, kitapka kara, Bezne sagïnsañ, Sak-Sokka kara. 30 Kitap ukïrsïñ, gïjbrät alïrsïñ, Koşlar ütkändä karap kalïrsïñ. 31 Imezgän sötkä, änkäj,örsänä1, Kïjamät köndä bäxil bulsana. 32 Gaziz änkäem, ber süz äjtäem, Bäxillek birsäñ, öjgä kajtaem. 1 Variantlarda bu süz urïnïnda «belsänä», «susama», «su salma» kebek süzlär dä kiterelä. Biredä söten imezgän ana kargïşï kire kajtmïj digän borïngï ïşanular çagïlïş tapkan. 33 Mamïk ěşläpäm cilgä oçïrdïm, Ike balamnï kargap oçïrdïm. 34 Mendem botakka, karadïm jak-jakka, Ike balamnï kargadïm jukka. 35 Cäjgän cäjmämneñ kaldï jartïsï, Ike balamnïñ kalmadï berse. 36 Moñlï moñlansïn, zarlï sargajsïn, Balañ oçïrdïñ, kemgä elarsïñ. 37 Mädräsä-mäsced, pïjala işek, Sak belän Soknïñ bäeten işet. 38 Töşkänder bezgä änkäj kargïşï, Anadin tugaç, täk˝dir jazmïşï. 39 Idel buenda diñgez kamïşï, Kara urmanda Sak-Sok tavïşï. 40 Sarï külmägem hiç tä kimädem, Öjdän çïkkanda, sau bul, dimädem. 41 Cäj könnärendä sajrïj sandugaç, Änkäj, elama, üzen kargagaç. 42 JAktï dön’janï kürmi kalabïz, Kargadï bezne gaziz anabïz. 43 Ätkäj kaldïrgaç, öjdä kaldïk bez, Änkäj kargagaç, Sak-Sok buldïk bez. 44 Jokïga kitkäç, ber töş kürdek bez, Cäj könnärendä jalgïz jördek bez. 45 Su bujlarïnda balalï ürdäk, Isemä töşkäç, özeläder üzäk. 46 Altï jaş’lärdä bergä jördek bez, Cide jaş’lärdä Sak-Sok buldïk bez. 47 Işegaldïnda ciktem par karat, Änkäj kargagaç, jaraldï kanat. 48 Bardïm urmanga, sajrïj sandugaç, huşlarïm kitte ězläp bulmagaç. 49 Küz jaş’läremneñ kaldï jartïsï, Ike balamnïñ kalmadï berse. 50 Änkäj, tokmaçnï üzeñ küp itteñ, Ätkäj kajtkançï, bezne juk itteñ. 51 Ätkämez kaldï bezneñ mäçettä, Bez tilmeräbez ikebez çittä. 52 JAşel putamnï urïj belmädem, Öjdän çïkkanda, sau bul, dimädem. 53 Änkäj, ker judïñ sunïñ buenda. Sak-Sok bulïr dip juktïr ueñda. 54 Bardïm urmanga, bastïm balanga, Balam kïçkïra kara urmanda. 55 Işegaldïmda imän dugasï, Ätkäj, elama — änkäj dogasï. 56 Ělekke könne ikäü ujnadïk, Änkäj kargar dip, bez ujlamadïk. 57 Änkäj kargadï, ätkäj, beldeñme?! Turïñnan oçtïk, ätkäj, kürdeñme?!
  4. Ув. Хошуд, книга продается в Мюнхене в магазине. Если хотите узнать подробности, напишите по адресу

    ataissina@hotmail.com

    Алия Тайсина

  5. Одним из вопиющих примеров того, как царское правительство искусно сеяло вражду между татарами и башкирами, является история палача татарского и башкирского народов Тевкелева. Алексей Иванович Тевкелев (наст. имя Кутлу-Мухаммед мурза Тевкелев, тат. Qotlımөxəmmət morza Təwəkkəlev, Котлымөхәммәт морза Тәвәккәлев, قوتلومحمد‎) (1675—?) — мурза старинного рода Тевкелевых. По проис-хождению татарин, и настоящее имя его Кутлу-Мухаммед Мамешев. Многие годы Тевкелев служил в Оренбургском крае, ведал дипломатическими сношениями с правителями казахских ханств (жузов) и другими государствами Средней Азии. Крупной дипломатической победой Тевкелева стало начало принятия казахами русского подданства. Тевкелев основал около 20 крепостей, среди них Челябинск, Орск и др. Тевкелев жестоко усмирял башкирские восстания. В 1755 году указом императрицы Елизаветы Петровны ему присвоили звание генерал-майора. Умер он незадолго до начала пугачёвского бунта. И вовремя, ибо заслуги в освоении края башкиры особенно ему не простили бы. Хутор его вблизи Оренбурга, на берегу Сакмары (река Иж) 1 октября 1773 был разгромлен пугачёвцами. Сын его секунд-майор Осип был зверски убит. Из верноподданнических побуждений уже как Юсуп Тевкелев он возглавил башкирский отряд, направляемый против "мужицкого царя". Башкиры переметнулись, конец их командира да еще сына "злого мурзы" был предопределен. Кстати, до сих пор башкиры помнят о зле, которое причинил их предкам Тевкелев. Когда выступают с предложениями увековечить его имя в названии улицы или поставить памятник в городе, который он основал – Челябинск, память о том зле вспыхивает мгновенно. http://www.chelpress.ru/newspapers/ucourier/archive/04-09- 2001/6/a70387.html В ряду песен о колонизации края выделяется песня "Тафтиляу", посвященная Тевкелеву. ТӘФТИЛӘҮ ТЕВКЕЛЕВ Иҙел буйҡайҙары, ай, ҡаялыҡ — Иҙел буйҡайҙары, ай, ҡаялыҡ - Полковник Тәфтиләү яу урыны. Полковник Тәфтиләү яу урыны. Башҡорт илкәйҙәрен утҡа тотҡас, Башҡорт илкәйҙәрен утҡа тотҡас, Алтынланды уның яурыны. Алтынланды уның яурыны. Аҫтындағы эйәр атҡа тейер, Аҫтындағы эйәр атҡа тейер, Эйәре лә белмәҫ, ат белә. Эйәре лә белмәҫ, ат белә. Тәфтиләүҙең ҡылған, ай, ҡәһәрен Тәфтиләүҙең ҡылған, ай, ҡәһәрен Үҙе белмәһә лә, ил белә. Үҙе белмәһә лә, ил белә. Ел елләмәй томан, ай, асылмаҫ, Ел елләмәй томан, ай, асылмаҫ, Йыр йырламай күңел асылмаҫ. Йыр йырламай күңел асылмаҫ. Полковник Тәфтиләү түккән ҡандың Полковник Тәфтиләү түккән ҡандың Асыуҙары тиҙ үк баҫылмаҫ. Асыуҙары тиҙ үк баҫылмаҫ. Ҡайнап ҡына аҡҡан Иҙел аша Ҡайнап ҡына аҡҡан Иҙел аша Тәфтиләүҙәр кисеү таба алмаҫ. Тәфтиләүҙәр кисеү таба алмаҫ. Ир-егеткәйҙәрҙең, ай, өмөтөн Ир - егеткәйҙәрҙең, ай, өмөтөн Тәфтиләүҙәр генә быуа алмаҫ. Тәфтиләүҙәр генә быуа алмаҫ. Ҡара ла ғына урман ҡая бите, Ҡара ла ғына урман ҡая бите, Шаулайҙыр ҙа кисен, ел саҡта. Шаулайҙыр ҙа кисен, ел саҡта. Ташҡайҙарға соҡоп яҙҙым ҡарғыш, Ташҡайҙарға соҡоп яҙҙым ҡарғыш, Ейәндәрем уҡыр бер саҡта. Ейәндәрем уҡыр бер саҡта. В Интернете мне удалось найти прозаический перевод этой песни на английский язык и поэтический перевод на русский. The song "Taftileu" Among the songs about the colonization of the Bashkir lands we should pick out the song "Taftileu" as the most common song of this theme. "Rocky are the banks of the Aghidel River Where Tevkelev the colonel raged once, To the flames the Bashkort land he committed, Golden shoulder-straps he’d got for the crime. No saddle feels a horse underneath, It’s the horse that carries its weight. Nor does colonel Tevkelev know his evil deeds, It’s the people who subsequently bleed. Where the forest of dark adjoins the rock, And the tree-leaves rustle in the breeze, There lies my curse, inscribed on its top, For all of my descendants to read". Тяфтиляу Крутые скалы на брегах Идели, Здесь Тевкелев отдал приказ на бойню. Огонь, что сжег башкирские деревни, Позолотил полковника погоны. Трет жесткое седло бока гнедого, Седлу не больно, а коню терпеть. Полковник Тевкелев карал башкир жестоко, Зачем ему чужой народ жалеть? Лишь ветерком развеются туманы, Лишь песнею утешится душа; Полковник Тевкелев оставил путь кровавый, И память обо всем еще жива. Бурлит, кипит вода реки Идели , Нет, Тевкелевым не найти здесь брода. И сколько б Тевкелевы ни пытались, Не задушить им чаянья народа! Чернеют сосны на отвесных скалах, Закатные ветра им ветви гнут... Проклятие я высеку на камне, Когда-нибудь потомки пусть прочтут... Недоразумение с «Тяфтиляу» В татарских песенниках под этим названием мы находим слова Тукая «Очты йорэк читлегеннэн Монланып, кунлем кошы Син сынасын, мин сунэмен Айрылабыз, ахрысы»... Объясняется это тем, что в начале двадцатого века Габдулла Тукай написал письмо татарским дворянам в Петербурге, где он говорит, что башкирские песни исчезают, и надо спасти хотя бы часть мелодий .Чтобы претворить эту идею в жизнь, он сам написал на несколько башкирских песен новые слова. Это песни «Тяфтиляу», «Зилэйлук», «Эллюки»,
  6. Это дочь Ремилева.
  7. Форумчане, на днях в моем издательстве выйлет книга Елены Ремилевой "Ойрат-монголы. История европейских калмыков". 690 c. Издательство Bertugan.Germany.
  8. *Ирма Фадеева* http://www.lechaim.ru/ARHIV/163/fadeeva.htm *Захватив в 1453 году Константинополь, турки покончили с Византией, от которой и к тому времени уже мало что оставалось. Успехам турок способствовали частые распри и войны в христианском мире, своекорыстие и соперничество европейских правителей, отказавшихся помочь гибнувшей Византии. Впрочем последние вскоре вынуждены были объединиться для обороны от дальнейшей турецкой экспансии.* Исторические катаклизмы часто бывают неоднозначны по своим последствиям. Удача одних оборачивается бедой для других. Реконкиста консолидировала и в военном отношении усилила Испанию. Великие географические открытия испанцев приходятся на XV–XVI столетия – время разгула инквизиции и клерикализма. Именно тогда были физически уничтожены либо изгнаны из Испании и Португалии тысячи евреев и мавров, не пожелавших принять навязываемое силой крещение. Падение Константинополя сопровождалось гибелью и бегством тысяч греков, утратой ими государственности. Но для евреев, жестоко преследуемых, изгнанных из Европы, двери Стамбула, новой столицы турок, оказались открытыми. В Византии евреи тоже подвергались преследованиям, многие вынуждены были ее покинуть, а в молодой обустраивавшейся мусульманской империи не было особого религиозного фанатизма. Османские султаны – преемники Сельджукидов Рума, наследники их земель и культуры – заимствовали у них многие методы управления. На первых порах они следовали и духовному опыту своих предшественников с их мусульманско-христианским двоеверием, стихией древних домусульманских традиций, с обилием у них всякого рода антимусульманских учений. В высших кругах общества Малой Азии еще в XIV веке удерживались старые религиозные верования тюрок, не укладывавшиеся в рамки ислама. Безусловное господство суннизма ханифитского толка, далеко не самого радикального в исламе, устанавливалось долго, не менее двух столетий, и лишь в XVI веке он одержал окончательную победу в Османском государстве. Еще одна причина веротерпимости и относительной толерантности к иноверцам первых османских султанов заключалась, в частности, в чрезвычайной этно-религиозной пестроте населения новой империи. Открыв свободный доступ в столицу для евреев-беженцев из Европы, Мехмед II Фатих (Завоеватель), а затем и его преемники имели в виду сугубо прагматическую цель: восстановление хозяйства на опустошенных войной территориях. От ужасов осады и грабежей, конечно, не были застрахованы и местные евреи, которых турки не выделяли из общей массы населения захватываемых городов. Но вскоре после взятия Константинополя султан обнародовал указ, в котором дозволял всем бежавшим от войны местным жителям вернуться в свои дома. Мехмед II приказал также переселить в новую столицу турок, армян и евреев из других частей страны. Беженцам-евреям разрешено было селиться в Стамбуле и других городах Османского государства, строить синагоги и школы, заниматься ремеслами и торговлей. Местных евреев, издавна живших на этой земле, называли романиотами. Они говорили по-гречески, придерживались ортодоксальных религиозных установлений. В первые столетия существования Османской империи они составляли большинство в еврейских общинах, и главные раввины Стамбула поначалу избирались из их среды. В Византии сложилась, кроме того, община караимов, державшаяся особняком. Впрочем, и другие общины далеко не всегда успешно «взаимодействовали» друг с другом. Община сефардов состояла из испанских, итальянских и португальских беженцев XV–XVI веков. Их численность постепенно увеличивалась и к середине XVI века, по некоторым данным, достигла примерно 30 тыс. человек. Сефарды не были монолитным сообществом; они делились на группы, и каждая стремилась сохранить собственный порядок Б-гослужения, свои обычаи. Они претендовали на отдельную синагогу и раввинат. Их община имела обособленные землячества: кастильское, арагонское, португальское. Последние, в свою очередь, дробились на более мелкие группы: кордовскую, толедскую, барселонскую, лиссабонскую и другие. Община ашкеназов сформировалась позднее. Она включала в себя выходцев из Германии и других стран Центральной и Восточной Европы, бежавших от преследований. Какое-то время каждая из этих общин самостоятельно распределяла денежные поступления от налогов на нужды культа, школ, больниц, домов призрения, для содержания членов своих религиозных советов и служащих. Каждая занималась также сбором податей в пользу османских властей. Подушная подать (джизье) и раввинский налог за право иметь главного раввина в Стамбуле составляли 200, 100 или 20 аспр – в зависимости от категории, к которой по своему имущественному положению принадлежали члены общины. От уплаты налогов освобождались не только неимущие и калеки, но, как правило, и раввины, а иногда даже лица, приближенные к султану. В число последних входили, к примеру, медик султана Селима I Иосиф Гамон, испанский еврей, а позднее его сын и внук при дворе Сулеймана I. Очевидно, в связи с необходимостью обустройства еврейских беженцев и переселенцев на новом месте Мехмед II освободил общины от некоторых налогов. В специальном акте (муафнаме) говорилось: «Отныне запрещено требовать с еврейских общин налоги касаплык (с продажи мяса), саррафлык (за обмен денег), яве (на содержание охраны). Также они освобождаются и от всех обычных податей». Ферман от 10 зильхидже 1001 года хиджры (17 сентября 1593 года), подписанный новым султаном Мурадом III (1574–1595), подтверждал «акт освобождения, дарованный еврейским общинам покойным и прощенным султаном Мехмед-ханом II, да пребудет его душа в вечном блаженстве». Налог касаплык был обусловлен необходимостью регулярного завоза мяса. Он существовал с тех далеких времен и до начала XX века. Скот доставляли в столицу из европейской и азиатской частей империи – Румелии и Анатолии, что требовало больших усилий и затрат, притом не гарантировавших успеха. С наступлением зимних холодов скот погибал в дороге из-за бескормицы. Мало кто отваживался на подобную коммерцию за собственный счет. Поэтому, чтобы всё-таки обеспечить стамбульское население мясом, немусульманские общины обязаны были платить налог, который создавал ресурс для этой весьма рискованной торговли. В фермане разъяснялось также, почему евреев раньше принуждали платить налог: «Евреи не работают в субботу и в дни своих праздников. Они не могут заниматься доставкой мяса, а потому обязаны… вносить в казну 100 тыс. аспр на потребление баранины и такую же сумму на эксплуатацию рудников». Мотивы освобождения евреев от налога саррафлык в фермане отсутствовали. Отдельными ферманами султаны давали право не платить налоги некоторым гражданам, состоявшим на дворцовой службе. В фермане 1452 года, незадолго до падения Константинополя, Мехмед II освободил своего медика-еврея Якуба от десятины, налогов на сады и виноградники, на строительство крепостей, от всякого рода трудовых повинностей, а также от чрезвычайного налога – авариза. Впрочем, известно, что в первые столетия существования Османской империи налоги, требуемые с немусульман, не были чрезмерными. Военная добыча и дань с населения завоеванных территорий и без того обеспечивали османской верхушке безбедное существование. Что касается расселения стамбульских евреев, то они, как и другие этно-религиозные группы, проживали компактно и обособленно в отдельных кварталах. Известный турецкий путешественник Эвлия Челеби сообщал в 1625 году: «Когда Фатих завоевал Стамбул, он поселил 50 <еврейских> семей в Текфур-Сарае возле Шухуд Куюсу (колодец свидетелей), который позже переименовали в Чифут Куюсу (еврейский колодец). В квартале Хаскёй были поселены выходцы из Цфата». Есть свидетельства, что при этом султане евреи были защищены от ненависти и агрессии, – как мусульман, так и христиан. В XVI веке караимы освоили квартал Бахче Капы (Ворота сада). Турки его переименовали в Чифут Капысы (Еврейские ворота). В начале XVII века на этом месте власти решили построить мечеть, и караимы были оттуда выселены. Взамен им разрешили обосноваться в окрестностях Хаскёя. В середине этого столетия пожары вытеснили общину романиотов из района Балык Пазары. К концу века евреи жили в следующих кварталах Стамбула: Балат, Аязма Капысы, Айвансарай, Джибали, Текфурсарай. На побережье бухты Золотой Рог их кварталы располагались в Хаскёе, Кассым Паше, Галате и Мумхане. На Босфоре они селились в Бешикташе, Ортакёе, Кузгунджуке и в Ускюдаре. Есть сведения, что они жили в 17 кварталах, окружавших Золотой Рог. Тот же Эвлия Челеби в своем сочинении упоминал великолепные сады, принадлежавшие некоторым евреям Хаскёя. Он особо выделил Мордехая, Ниссима и Кемаля – трех сыновей некоего Кюпе; те выращивали отличные лимоны, персики и гранаты. Еврей Кипели, в свою очередь, изготавливал превосходный ликер. Сложно сколь-нибудь адекватно определить численность этно-религиозных групп в Османском государстве вплоть до XIX века, когда методика переписи населения начала приближаться к европейской. Путешественники и агенты, посещавшие Стамбул, приводили различные цифры численности еврейских общин – притом в одно и то же время, поскольку основывались они на данных, нередко далеких от статистики. И всё же некоторые сведения, прежде всего из османских реестров, заслуживают внимания. В 1590 году в Стамбуле, по данным переписи, проживало 11 300 взрослых евреев мужского пола, плативших подушную подать в размере одного цехина. Несколько лет спустя еврейское мужское население достигло примерно 20 000, а ежегодный подушный налог уже составил 3000 цехинов. В 1668–1669 годах этот налог достиг суммы в 874 000 акче! При греках в Константинополе в лучшие времена было три синагоги. В османском Стамбуле еврейские кварталы разрастались. Появился новый квартал евреев, выходцев из Эдирне (Адрианополя), бывшей столицы турок-османов. Эвлия Челеби писал, что в начале XVII века в еврейских кварталах насчитывалось 7 синагог и 12 раввинов. Система управления еврейскими общинами с византийской эпохи до османского периода почти не изменилась, поскольку ее моральные, социальные и юридические нормы имели религиозную основу. При синагоге действовал совет нотаблей (хасгаха). Он формировал комиссии, занимавшиеся конкретными проблемами: правовыми и хозяйственными. Численность членов совета варьировалась от семи до девяти человек, но бывали случаи, когда она снижалась до пяти и даже до трех человек. Общинный совет назначал уполномоченных (мемуним), которые занимались распределением налогов и другими хозяйственными делами; они же проверяли обоснованность приговоров к изгнанию из общины. Главный раввинат в Стамбуле был учрежден позднее, чем греческий и армянский патриархаты. Первоначально власть главного раввина Стамбула – хахам-баши – ограничивалась пределами города. В отсутствие главного раввина функции руководства общинами брал на себя религиозный совет Бет-Дин. В хронике Элия Капсали сообщалось, что первый главный раввин Стамбула Моше Капсали (дядя хрониста) происходил из романиотов и был влиятельной персоной. Не без успеха он ходатайствовал перед султаном Мехмедом II за нескольких еврейских торговцев Валахии, ограбленных небезызвестным тамошним князем Владом Цепешем (прообраз Дракулы). Раввин передал султану и жалобу на янычар, терроризировавших еврейских детей, чем навлек на себя ненависть тех, кто принадлежал к этой могущественной, привилегированной корпорации. Через несколько дней после смерти султана Мехмеда II в столицу прибыл его наследник Баязид. Капсали пользовался доверием и нового султана. Есть сведения, что в эпоху царствования Баязида (1481–1512) янычары попытались свести счеты с главным раввином. Ночью они ворвались в дом Капсали, намереваясь его убить. В просторном дворе со множеством построек убийцам было сложно сориентироваться. Находившаяся в доме служанка крикнула по-турецки: «Что вам нужно? Здесь живут только мусульмане!» Решив, что ошиблись, янычары удалились. Это спасло раввину жизнь. Были у Моше Капсали и другие проблемы. Брат султана Джем, укрывшись в Египте, пытался оспорить права Баязида II на престол. Отношения двух сторон из-за этого обострились. Палестина тогда еще не была завоевана турками и не входила в состав их империи, а зависела от египетских правителей. Положение тамошних евреев многие годы оставалось крайне тяжелым, община значительно сократилась. Палестинские евреи отправили в более благополучные общины других стран посланца – шлиаха – просить о вспомоществовании для бедствующих в Иерусалиме. Шлиах прибыл в Стамбул и обратился к главному раввину. Последний был вынужден отказать просителю. Очевидно, оценив конфликтные отношения султана с правителем Египта, он не решился без ведома Баязида II что-либо сделать для единоверцев, формально бывших подданными враждебного государства. Разгневанный шлиах нашел общий язык с врагами Капсали: Эли Парнассом, Аароном, сыном Абаи, Ицхаком, сыном Шмуэла Альтерно, и раввином Ашером, сыном Ицхака а-Коэна Ашкенази. Они якобы обнаружили изъяны в четырех изданных Моше Капсали религиозных актах и через шлиаха сообщили об этом известному раввину Падуи Йосефу Колону. Тот разослал в стамбульские общины письма, содержавшие оскорбления и угрозы в адрес главного раввина, и они произвели скверное впечатление в раввинистических кругах ряда европейских стран. В конце концов Йосеф Колон, очевидно, осознал неправедность своего поступка. Незадолго до смерти он послал с извинениями к главному раввину Стамбула своего сына. После смерти Моше Капсали в 1571 году должность главного раввина занял потомок переселенцев из Греции Элия Мизрахи (родившийся в 1455 году и умерший между 1525 и 1527 годом). Он был учеником раввина Иеуды Менца из Падуи, слыл крупным знатоком Талмуда. При всей своей глубокой религиозности Мизрахи не считал науку чем-то враждебным Б-гу и чуждался любых проявлений фанатизма. Он преподавал математику и астрономию, составил пособия по этим дисциплинам, настолько популярные, что их перевели на латынь. В юности главный раввин был горячим спорщиком, публично дискутировал с турецкими караимами, но к старости стал снисходительнее, терпимее и даже защищал караимов от нападок фанатиков из апульской общины. Эти люди вознамерились разрушить давние добрососедские отношения талмудистов с караимами. Первые собрали членов своей общины, чтобы со свитком Торы в руках проклясть всех, кто впредь осмелится чему-либо обучать караимов и их детей. Запрет распространялся не только на обучение караимов Торе, но и на светские предметы: математику, естествознание, логику, музыку. Даже на азбуку. Талмудистам запретили поступать в услужение к караимам. Так была воздвигнута глухая стена между теми, кто веровал только в Тору, и теми, кто признавал еще и Талмуд. Возмутились столь открытой нетерпимостью лишь очень немногие стамбульские евреи. В основном это были учителя, имевшие учеников в разных общинах и лишавшиеся значительной части своих заработков. Наиболее толерантная часть талмудистов собралась в синагоге и попыталась добиться отмены проклятия. Однако многочисленные фанатики были очень активны. Они привели к синагоге решительно настроенные толпы своих сторонников, вооруженных дубинами, и настояли на повторном ритуале проклятия. Слепой ненависти толпы решился противостоять только один человек – главный раввин. Он убеждал разгневанных людей и доказывал, сколь несправедливо и вопреки Талмуду поступают те, кто ненавидит и отталкивает караимов. Ссылаясь на авторитетные мнения Хай Гаона и Маймонида, Мизрахи настаивал на том, что талмудисты не только вправе, но даже обязаны относиться к караимам как к евреям. Кроме того, он утверждал, что нетерпимость приведет к упадку еврейского образования, так как до сих пор именно соперничество и желание превзойти стамбульских караимов способствовали успехам учеников-талмудистов. В этот ранний период Османской империи евреи Стамбула имели своего представителя при дворе, называвшегося на турецкий манер кяхья, обладавшего правом доступа к высшим сановникам и самому султану. В правление султана Сулеймана I Кануни (Законодатель) эти функции выполнял Шалтиель, характеризовавшийся еврейскими источниками как чрезвычайно ловкий и успешный человек, к тому же владевший турецким языком. Нередки были случаи притеснений и насилия со стороны мусульман и христиан в отношении евреев. Имел место и произвол провинциальных властей. Шалтиель вступался за единоверцев и за деньги добивался для них при дворе благоприятного исхода дел. В 1519 году он был смещен с должности по требованию общин, которые представлял. Очевидно, Шалтиель задел чьи-то интересы, но с уходом ловкого ходатая, имевшего связи с власть имущими и с благожелательно настроенным к нему султаном, многие евреи поняли, сколь необходимым было его присутствие. В мае 1520 года по решению раввинов и представителей общинных советов Шалтиеля вернули на прежнее место, обязав его выполнить следующие условия: без согласия общин не вести какие-либо переговоры с везирами и султаном; не использовать собственное положение к личной выгоде и в ущерб единоверцам; не вовлекать сыновей в свои придворные дела. Однако на этом конфликт не закончился. Второе решение о восстановлении Шалтиеля в прежней должности вызвало негодование части общины, видимо тех, кто инициировал его отстранение. И всё же большинство раввинов высказалось в его пользу. Как уже говорилось, этно-религиозные меньшинства в городах Средневековья, и на Западе, и на Востоке, обитали в отдельных кварталах, где центром были культовые сооружения: мечеть, церковь или синагога – в зависимости от вероисповедания жителей. Иногда кварталы разделялись стенами. За пределами квартала, за пределами общины в те времена мало кто мог выжить в одиночку. Община была средой обитания, опорой, защитой. А контакты между членами различных общин были минимальными. Население средневековых османских городов разнилось и внешним видом: одеждой, головными уборами, обувью. На этом настаивали сами общины, а бывало, и власти. Есть данные, что обязательная форма одежды для евреев была введена после 1600 года. Раньше некоторые евреи ходили в тюрбанах, свернутых из белой кисеи, наподобие головных уборов, которые носили муллы. Об этом, с характерным подтекстом, рассказывает один из европейских авторов: «Евреи, приезжающие в Италию из Турции, показываются в белых тюрбанах, носить которые было привилегией турок. Им же полагались желтые головные уборы». Далее утверждается: «Это хитрость с их стороны, ибо таким образом они могут воспользоваться доброй репутацией турок, которых на Западе принимают лучше, чем евреев. С 1566 года миланских евреев обязали носить желтую шапку, и это не первое предупреждение им». Красноречивый пассаж! «Добрая» репутация турок и, конечно, несравнимо лучшее отношение к ним, чем к евреям, объяснялись не столько мифическими достоинствами представителей этой нации, сколько страхом, который внушало европейцам военное могущество их страны. Сила, способность вызывать страх – до сих пор реальная основа и «доброй» репутации, и прав отдельных стран и народов! В Османской империи евреев власти сначала обязали носить тафьи из красного сукна, а после 1008 года хиджры (1600 год) им было велено надевать тафьи из сукна черного цвета. Профессии османских евреев отличались большим разнообразием. Упомянутый Эвлия Челеби писал, что они занимались кожевенным производством (выделкой пергамента и сафьяна), изготавливали алкогольные напитки, в основном раку (разновидность водки), вели торговлю шелком и другими тканями. Среди них были аптекари, оружейники, мясники, содержатели питейных заведений, хотя, впрочем, большую часть последних всё же составляли греки. Турецкий путешественник видел евреев-фокусников, жонглеров, танцоров, странствующих музыкантов. Полуофициально многие работали на монетном дворе, занимались откупом налогов, нередко выполняли различные посреднические функции между турками и европейцами. Посещавшие страну европейцы считали евреев прирожденными переводчиками, без которых нельзя было обойтись на переговорах: «Те, кто выехал из Испании, Германии, Венгрии, Богемии и других стран, обучали языкам стран исхода своих детей, а дети еще усвоили и языки новых мест их пребывания: греческий, турецкий, арабский, армянский, итальянский, славянские. Евреи Турции нередко говорят на четырех-пяти языках, но попадаются и такие, которые знают десять-двенадцать. Они (то есть прибывшие в страну марраны. – И. Ф.) научили турок способам ведения торговли и европейским методам механического производства». Евреям поручали небезопасные дипломатические миссии. В 1477 году Мехмед II отправил в Венецию посланца-еврея заключить мирный договор с республикой, требуя в качестве непременного условия уступки города Лепанто. Посланец, чье имя осталось неизвестным, забрал у правителя Крита, вассала Венеции, письмо и на итальянском судне отплыл по назначению. Вскоре судно захватили корсары. Раненному в бою еврею пираты отрезали палец вместе с драгоценным перстнем. От потери крови он скончался близ Каподистрии. В царствование султана Мехмеда IV (1648–1687) великий везир Мехмед-паша Кёпрюлю из династии сильных и самостоятельных великих везиров, управлявших империей в XVII веке, тоже воспользовался услугами еврея-дипломата. Великий везир должен был ответить шведскому королю Карлу XII Августу на предложение вступить с ним в союз против России. Мехмед-паша направил в Стокгольм Моше бен Иеуду Бебери. Он соглашался заключить предложенный союз при условии, что Швеция прекратит все отношения с трансильванским князем Дьёрдем Ракоци II, поднявшим восстание против султана в 1648 году. Случилось так, что посол надолго задержался в Швеции и умер в Амстердаме в 1674 году. После его смерти сложные переговоры в Швеции продолжил сын покойного – Иеуда Бебери. Евреи принимали участие в дипломатических переговорах на завершающей стадии войны 1699 года. Союз католических государств («Священная Лига»), состоявший из Австрии, Польши и Венеции, был создан в 1684 году при деятельном участии римской курии для более эффективного противостояния туркам, с которыми эти страны воевали с 1683 года. В 1686 году к «Священной Лиге» присоединилась Россия. В таком составе коалиции четырех государств удалось нанести туркам поражение. Мирные соглашения вырабатывались в 1689–1699 годах на Карловицком конгрессе. Османскую сторону представлял медик Исраэль Конеглиано (иногда его называют Коньяно), по совместительству дипломат. Карловицкие соглашения были утверждены в 1700 году Константинопольским мирным договором. Медик султана Ахмеда III, португальский еврей Даниэль Фонсека, тоже выполнял дипломатические поручения. В 1709 году войска Петра I разгромили под Полтавой армию Карла XII. Шведский король бежал и нашел убежище в Бендерах, тогдашних владениях султана. Он предложил Ахмеду III наступательный союз против России. С турецкой стороны в этих переговорах принял участие Даниэль Фонсека. Многие европейские сочинители, враждебно настроенные к евреям, ставили им в вину такие качества, как ловкость, сноровка, умение добиваться успеха в делах. Известный немецкий историк Цинкайзен полагал, что именно эти черты помогали евреям снискать расположение султана и его приближенных. Он утверждал, что евреи впервые получили доступ во дворец в качестве странствующих музыкантов и комедиантов. Получили во времена известного своей распущенностью и пьянством султана Селима II (1566–1574). В действительности первыми евреями при османском дворе, как и при многих других, гораздо раньше указанного периода были медики. Находившийся в середине XVI века в османской столице Стефан Герлах описывал еврейский оркестр из пяти музыкантов, игравших на скрипке, лютне, цимбалах, литаврах и кобзе (старинном украинском струнном инструменте). И хотя автор записок дурно отзывался об услышанной музыке, султану она явно понравилась, поскольку музыкантов много раз звали во дворец. Одним из традиционных занятий в еврейской среде была медицина. При дворах европейских и восточных владык нередко состояли евреи-лекари. При османском дворе, помимо уже упомянутой семьи Гамон, служили и другие медики-евреи. Столь же традиционно евреи играли заметную роль в торговле, финансовых операциях, откупе налогов. Известная энергия и предприимчивость давали им возможность действовать не без успеха в самых различных сферах, преодолевать неблагоприятные обстоятельства и постоянно чинимые им препятствия. Эти качества стали единственным средством выживания для тех, кто не погиб в результате гонений, погромов, повседневных унижений. Первая типография в Стамбуле была еврейской. Ее в 1494 году открыли выходцы с Пиренейского полуострова. Для сравнения – первая армянская типография была открыта в 1567 году, а греческая – в 1624-м. Что касается первой турецкой типографии, использовавшей для книгопечатания арабский шрифт, то ее открыл в 1729 году Ибрахим Мюттеферик, венгр, принявший ислам. В Стамбуле в течение четырех с половиной столетий издавались сборники документов, содержавшие информацию о социальной, культурной, политической и экономической жизни еврейских общин. Многие из этих сборников были уничтожены пожарами, весьма частыми в городе. Помимо естественных причин, пожары случались и вследствие поджогов, которые практиковали янычары с целью грабежей. XVI век – эпоха новой большой волны беженцев из Португалии, Италии, Южной Франции, пополнивших еврейские общины Балкан и Стамбула. Помимо типографии, сефарды привезли с собой новые технологии литья металлов и производства тканей. Довольно скоро, по свидетельству османских хронистов и европейских путешественников, эмигранты заняли в столице заметное место. Авторы исторических записок не проявляют при этом ни малейшего расположения или сочувствия к евреям. Француз Мишель Февр пишет: «Они (евреи) настолько искусны и ловки, что сделались необходимыми буквально всем. Вы не найдете ни одного известного турецкого семейства, ни одного иностранного торговца, у которых бы на службе не состоял еврей. Он был нужен в самых разных делах, будь то оценка товаров, качество которых он знал; будь то работа переводчика или же советника в сложных ситуациях. Евреи были отлично осведомлены обо всем, что происходило в городе: где, что, в каком количестве и какого качества можно было найти, если данный товар продавался или обменивался. Без такого рода услуг – нет торговли». Далее француз обращает внимание читателей на то, что грекам и армянам, по крайней мере до XVII века, соперничать с евреями было трудно. Дипломаты и торговцы в христианских странах пытались подкупом расположить в свою пользу нужных им представителей иудейского племени. Однако уже во второй половине XVII века сильную конкуренцию в торговле и предпринимательстве евреям составляли греки-фанариоты, потомки знатных и богатых византийских родов, которые постепенно захватывали ключевые позиции в финансовой деятельности, откупах и торговле. Султаны, правившие в XV–XVI веках, будучи сильными, уверенными в себе правителями, отличались известной веротерпимостью к иноконфессиональным меньшинствам, евреям в том числе, – хотя и в те времена при дворе не было недостатка в клевете, вражде, агрессии. Характерен такой эпизод. Султану Селиму I для завоевательных походов в Египет и другие страны Ближнего Востока нужны были деньги. И немалые. Большую сумму он взял в долг у некоего еврея, который вскоре умер, не успев получить назад ни гроша. Дефтердар (казначей) в специальном письменном обращении (мюзеккере) к султану убеждал его не возвращать денег наследникам почившего в бозе заимодавца. Прочитав послание, султан будто бы написал на нем следующую фразу: «Merhuma rahmet, yetimlerine afiyet, maline bereket, gammaza la net», то есть: «Милость Б-жья да пребудет с покойным, здоровье – осиротевшим, изобилие – их имуществу, а доносчику – проклятье». Тогда или немного позднее, по свидетельству Эвлия Челеби, дефтердаром Селима I был еврей, обратившийся в ислам и получивший новое имя Абдул Селим. Достоверно известно, что султан Сулейман I Кануни сумел защитить своих подданных-евреев от преследований папы Павла IV, жестокого фанатика, пытавшегося покончить с протестантизмом и одновременно уничтожавшего на кострах европейских евреев. В том числе и марранов. Разобщенные еврейские общины в Стамбуле в какой-то мере консолидировала ненависть, которую питали к иудеям греки и другие христиане. Греков возмущало, что евреи добились права присутствовать вместе с ними на официальных церемониях. Они жаловались на это османским властям, утверждая, что греческие духовные иерархи уже потому выше иудейских, что их патриархат учрежден раньше главного раввината. В ответ евреи приводили свои аргументы. В годы правления султана Мурада IV (1623–1640) в султанскую канцелярию поступало особенно много жалоб от греков. Евреи же ссылались на численное превосходство своих общин. Данные Эвлия Челеби, побывавшего в Стамбуле в первой четверти XVII века, это подтверждают. По его сведениям, в Стамбуле в ту пору было 657 еврейских домохозяйств, 304 греческих, 27 армянских и 17 домов, принадлежавших европейцам. В годы правления Мурада IV еврейские источники отмечали эксцессы, спровоцированные фанатиками в связи с кровавым наветом. Эту клевету нередко использовали как повод для погромов. Царствование Мурада IV омрачили и пожары, опустошившие значительную часть стамбульских кварталов, в том числе еврейских. Как уже говорилось, романиоты жили обособленно от сефардов. Но пожары – бич столицы – вынудили несколько сефардских семей искать убежища в квартале романиотов и посещать их синагогу. Пострадавшим от пожара романиотам в свою очередь пришлось ходить в уцелевшую при пожаре сефардскую синагогу. Она стояла неподалеку. Таким образом, вследствие крайних обстоятельств хотя бы временно было преодолено отчуждение, долгое время разделявшее еврейские общины. Материальную сторону еврейской религиозной жизни составляла деятельность благотворительных обществ. Они содержали больницы, школы, дома призрения, сирот, просто людей, нуждавшихся в помощи. В 1624 году некто Моше Залма завещал 10 тыс. аспр благотворительному обществу романиотов (Бикур холим) и столько же школе сефардов «Талмуд Тора». Но благотворительные общества и фонды зависели от источников финансирования, которые могли иссякнуть, и от степени усердия тех, кто в них трудился. Всё же к концу XIX века таких фондов стало значительно больше, и результаты их работы оказались заметнее, чем прежде. В XVII веке община романиотов постепенно пришла в упадок. Пожары уничтожили и синагогу, и жилые дома. Романиоты рассеялись, смешались с евреями других общин. Не столь многочисленные, как сефарды, ашкеназские евреи, однако, выстояли. В XVII веке их община пополнилась за счет единоверцев, бежавших от погромов из Польши и с Украины в 1648–1660 годах. Есть сведения, что страшная резня евреев на Украине, учиненная бандами Богдана Хмельницкого, стала одной из причин консолидации сефардских и ашкеназских общин. Многие евреи, захваченные казаками и татарами, были выкуплены потомками испанских изгнанников. С XVII века тем не менее всё более становятся заметными признаки упадка еврейских общин Стамбула в целом. В XVIII–XIX веках положение ухудшилось еще больше. Бедность населения достигла такой степени, что пришлось закрыть еврейскую типографию. Нужные книги теперь печатал армянин Богхос Арароглу. В середине XVIII века была ограничена торговля алкогольными напитками, которой занимались и христиане, и евреи (мусульманам алкоголь запрещен религией). Султан Махмуд I (1730–1754) обнародовал указ, не допускавший впредь доставку в Стамбул вина и водки на судах, принадлежавших христианам и евреям. Правда, следующим указом султан разрешил евреям привозить примерно 10 литров вина для собственных религиозных нужд – при условии, что его не станут продавать в питейных заведениях. К 1772 году финансовое положение еврейских общин Стамбула стало совсем плачевным. Их долг казне достиг 325 тыс. пиастров, а доходы не могли сбалансировать бюджет. Османские власти мобилизовали 300 из 1500 должников, не уплативших налоги, для вспомогательных работ на нужды армии, воевавшей тогда с Россией. В 1798–1800 годах Порта требовала, чтобы стамбульские евреи несли морскую службу в качестве матросов. Такая необходимость была обусловлена военной экспедицией Наполеона в Египет, входивший тогда в состав Османской империи. Как известно, египетская кампания не принесла Наполеону успеха, несмотря на первоначальные победы и разгром египетских войск. Матросы-евреи вернулись домой, но на этом воинская повинность для них не кончилась. В 1821 году туркам пришлось подавлять греческое восстание, быстро охватившее все новые территории. Чтобы увеличить число матросов, отправляемых на борьбу с повстанцами, правительство обратилось к еврейской общине с требованием предоставить в его распоряжение по 30 человек от кварталов в Хаскёе и столько же от кварталов в Балате. Требование стамбульских властей пришлось выполнить. Греческое восстание при Махмуде II, продолжавшееся до 1825 года, поддержанное многими европейскими странами и особенно Россией, закончилось провозглашением независимой Греции. Но евреи Стамбула против их воли оказались вовлечены в кровавые события, не имевшие к ним никакого касательства. 27 апреля 1821 года, в первый день православной Пасхи, патриарх Константинопольский, обвиненный властями в причастности к восстанию, был повешен в греческом квартале на воротах кафедрального собора. Присутствовавший при казни великий везир Али-паша Бендерли, заметив в толпе нескольких евреев, насмешливо промолвил, обращаясь к ним: «Добро пожаловать, евреи! Вот перед вами повешенный враг, наш и ваш! Приказываю вам бросить его в море!» Смертельно напуганные Мутал, Бишатчи и Леви не посмели ослушаться приказа великого везира и потащили труп патриарха к набережной. Из-за того, что они согласились это сделать, греки впоследствии уничтожили несколько еврейских общин. Пострадало около 5 тыс. человек. К середине XIX века евреи Стамбула всё еще были разобщены, что сильно усложняло их жизнь и грозило опасностями. В первой трети XVI века, после смерти Элии Мизрахи, был упразднен главный раввинат. Это произошло из-за длительных распрей в самих общинах; взаимное недовольство то тлело, как угли, то вспыхивало шумными ссорами. Тогда романиоты избрали нового главного раввина из своей среды. Им стал Иешуа Кандиоти, которого при жизни отличал Мизрахи. Численно возросшие и окрепшие к тому времени общины сефардов не пожелали признать главного раввина-романиота. В результате раскола с официально признанным постом хахам-баши было покончено. Пост упразднили, но налог за него (рав-акчеси) продолжали платить. В 1836 году по ходатайству еврейских общин турки согласились восстановить главный раввинат. После перерыва в несколько столетий главным раввином стал Авраам Леви. В XIX веке османским евреям, общины которых слабели и нищали, неоднократно пытались помочь их преуспевшие европейские единоверцы. В 1854 году один из распорядителей благотворительного фонда Ротшильдов, Альбер Коэн, возвращаясь из Иерусалима, посетил Стамбул и был принят великим везиром Мустафой Решидом-пашой. Коэн попросил великого везира представить его султану. Просьбу гостя выполнили, и он получил аудиенцию. Ободренный благожелательным приемом, Коэн намекнул на трудности, которые переживают еврейские общины, и просил султана явить милость к его еврейским подданным. Абдул Меджид I ответил, что не признает никаких различий между жителями своей страны (реайя), что они одинаково пользуются всеми правами. Трудно было ожидать другого ответа. Ни один султан не стал бы решать проблемы немусульманской общины, если сама община не была способна к консолидации и самоорганизации – важнейшим условиям и выживания, и прогресса. В апреле 1873 года барон Гирш, известный коммерсант и предприниматель, был принят в Стамбуле султаном Абдул-Азизом. Во время беседы он обратил внимание султана на плачевное состояние еврейских общин Османской империи. Барон просил султана включить нескольких евреев Румелии (европейская часть Османского государства) в администрацию восточных железных дорог и телеграфа, в строительстве которых он намеревался принять участие. Султан ответил, что при всем желании не сможет выполнить просьбу. Он объяснил барону, что местные евреи не пригодны к той работе, о которой идет речь, во-первых, в силу отсутствия у них необходимого образования, а во-вторых, из-за незнания турецкого языка. Барон поначалу был обескуражен. Однако, как сообщал журнал «El Nacional» в апреле 1874 года, беседа с султаном побудила его оказать содействие организации школьного образования турецких евреев. Он пожертвовал тогда весьма значительные средства. Реформы Танзимата, провозглашавшие равенство всех подданных султана, независимо от вероисповедания, равенство хотя бы декларативное, казалось бы, открывали перед османскими евреями заманчивые перспективы. Но встречены они были без всякого энтузиазма. Мало того – реформы внесли еще большую сумятицу и раздор в жизнь и без того нестабильных, враждовавших между собой групп населения. *Еврейские общины пережили не одно тысячелетие. В вынужденных странствиях, в скитаниях из страны в страну они сохранились благодаря строгой приверженности религиозному закону и традициям. Сохранились, как это ни покажется парадоксальным, еще и благодаря изоляции от других народов, благодаря отчуждению, возникшему между ними и окружающим миром. Они уцелели в страшных гонениях, устояли перед угрозой массового уничтожения. И не только во времена инквизиции... Но вот пришла эпоха революций и свобод. * Во второй трети XIX века реформы начались и в Османской империи. В еврейских общинах многие ощутили угрозу самим основам национальной жизни именно тогда, когда были сняты средневековые ограничения: в передвижении, образовании, занятиях, в одежде и внешнем облике. Рванувшаяся к знаниям и светскому образу жизни еврейская молодежь теперь разительно отличалась от своих отцов. Когда неевреи и часть евреев упрекали «ретроградов» в индифферентности к реформам Танзимата, осуждали их за неспособность установить различие между языком и религией, они и представить себе не могли, каковы будут вскоре последствия этих реформ. У общин от них еще не было противоядия. Противоядия от угрозы ассимиляции, исчезновения народа, тогда еще не имевшего своего угла, своего государства. Когда «прогрессисты» писали, что «ретрограды» в безумном ослеплении полагают, будто изучать иностранный язык равносильно принятию новой веры, они видели лишь одну сторону медали. Еще немного, и настали времена, когда евреи уже превосходно осваивали язык страны пребывания, создавали литературу на прежде неведомых для них наречиях, становились классиками – подобно Гейне, Пастернаку, Мандельштаму. Но какова была цена! Целые поколения евреев, прежде всего европейских утратили родную речь и религию, почти утратили национальность. Найти баланс между самоидентификацией, собственной самобытной культурой и столь же необходимыми для сохранения народа новыми знаниями и образом жизни оказалось сложнейшей задачей! В сходное положение попали, кстати, и турки, вынужденные европеизироваться под угрозой гибели государства. Создавая собственную цивилизацию, европейские народы заимствовали чужие изобретения и открытия. Но при этом они сохраняли исконные традиции и стиль повседневной жизни. Турки же восприняли обычаи, чуждые их культуре. Что же получилось в итоге? «Турок, который воспринимает европейскую цивилизацию и при этом отказывается от своих национальных обычаев и морали, становится… цивилизованным человеком, но это уже не турок. Чтобы быть цивилизованным турком, он должен сохранить свое национальное лицо». Так говорилось в статье об этике и многовековых обычаях турок, опубликованной в газете «Сабах» («Утро»). Проблемы подобного рода занимали наиболее развитую часть турецкого общества, в котором, как и в России, существовали «западники» и «почвенники». И евреям, и туркам было чрезвычайно сложно дозировать заимствования цивилизации, сложившейся в иной религиозной системе. Биограф упомянутого выше Альбера Коэна Исидор Лоэб в 1854 году описывал свои впечатления от Стамбула: «Еврейские общины Константинополя утратили прежнюю значимость. Обосновавшись в Османской империи после изгнания из Испании, они и их потомки занимали высшие посты, являлись влиятельным элементом в государстве. Мало-помалу греки и армяне вытеснили их с высоких административных постов, они также утратили прежние позиции в коммерции». Регресс общин Исидор Лоэб объяснял нехваткой интеллектуальных достижений, замедлением развития общей культуры в тот период истории, отсутствием популярных общепризнанных лидеров. Всё это, однако, можно отнести скорее к следствиям упадка общинной жизни, нежели к его причинам. Хорошо знавший османские реалии XIX века Убичини по-своему интерпретировал бедственное положение стамбульских евреев: «С 1859 года разногласия в общине вызваны, как это ни покажется странным, реформами и внедрением светского элемента, размывающими прежние ее институты, в то время как новые еще не успели утвердиться. Отсюда смятение, разлад, нестабильность в общине». Попытка османских властей объединить разобщенные этносы единой целью, укрепить близкую к развалу империю и прежде всего объединить разноязычную молодежь общей системой образования (оно велось бы, конечно, на турецком языке) не была успешной. Каждая община имела собственную религию, отстаивала интересы своего этноса. Не случайно большевики в России, придя к власти в 1917 году и желая добиться «унифицированного», послушного властям населения, уничтожали не только классы, но и религиозные институты различных общин, до чего турки в XIX веке еще не додумались. В 1847 году султан Абдул-Меджид I посетил основанную несколько лет назад военно-медицинскую школу. Поскольку в школе учились дети из армянских и греческих семей, султан обратил внимание на отсутствие там еврейских детей и спросил, каковы причины. Высокому гостю ответили, что еврейские дети не могут обучаться в школе по религиозным мотивам: требовалось специальное приготовление еды (кашрус), соблюдение субботы, религиозных праздников. Султан распорядился устранить препятствия к обучению евреев и внимательно отнестись к их религиозным нуждам. Всё было сделано очень быстро. Под контролем раввината оборудовали кошерную кухню, организовали религиозную службу, еврейским ученикам предоставили право покидать школу в пятницу и возвращаться в воскресенье. Той же привилегией они пользовались в дни своих праздников. И всё же в середине XIX века мальчиков из еврейских семей, посещавших медицинскую школу или другие учебные заведения, было совсем немного. 20 сафера 1258 года хиджры (5 апреля 1842 года) правительство обратилось в главный раввинат с предложением убедить еврейских акушерок пройти курс специального обучения в медицинской школе. Ни одна акушерка на призыв не откликнулась. Директор лицея «Галата Сарай», основанного в 1864 году, господин де Сальв следующим образом объяснял отношение еврейских общин Стамбула к реформаторской политике правительства: «Евреи страны большей частью испанского происхождения. Из Испании их некогда изгнала инквизиция, и они сохранили религиозную нетерпимость, от которой страдают сами. Они не могут решиться поместить своих детей в мусульманское учреждение, управляемое к тому же христианами* <http://www.lechaim.ru/ARHIV/164/fadeeva.htm#_ftn1>. Менее фанатичные из них требуют для своих единоверцев особо приготовленную пищу, что порождает тысячу сложностей и в принципе разрушает то единство, которое власти хотят установить». У евреев были основания не доверять иноверческим школам и учителям. Сами они никогда не поощряли прозелитизм, но нередко становились жертвами попыток обратить их в чужую веру. Религиозная пропаганда иезуитов (орден был основан в 1534 году) активизировалась в Стамбуле в XVI – начале XVII веков и была обращена к грекам и евреям. Греки пытались бороться. Патриарх Константинополя подал жалобу султану с просьбой положить конец деятельности агрессивных католиков. Но верх одержал влиятельный французский посол, взявший их под свою защиту. В 1609 году, в царствование султана Ахмеда I (1590–1617), нескольких еврейских детей иезуитам всё же удалось обратить в католицизм. Жалобы еврейской общины Стамбула тоже не дали результата. Иезуитов изгнали из страны лишь тогда, когда их активность стала угрожать и властям. Но они опять через некоторое время появились в Османской империи и начали открывать там свои школы. Свои школы открывали в Стамбуле и протестанты. В еврейские газеты попал отчет директора одной из таких школ в Хаскёе, адресованный лондонскому руководству: «Когда я основал школу, – говорилось в отчете, – было время еврейской Пасхи. Поэтому наше учреждение закрыли на три недели. Когда оно открылось, в школу записались 50 детей. На следующий день пришли 72 ребенка, а позднее их стало еще больше. Обучение я начал с уроков английского языка, поскольку очень многие из них говорили только на ладино, а несколько учеников на идише. Основой программы были Ветхий и Новый Завет, а также ряд других христианских сочинений. Я старался, чтобы мои ученики запоминали христианские молитвы, так как был убежден, что в добрый час эти свидетельства веры посеют в их невинных сердцах добрые семена для будущего развития. Вот что им читали в последние месяцы: пять глав из евангелия св. Матфея, шесть глав из св. Марка, восемь – из св. Луки, восемь – из Посланий св. Иоанна. Дети столь охотно включились в учебу, что девочки даже отказываются учить иврит. Маленькие евреи уже знают 13 догматов христианской веры, и их привязанность к Христу растет день ото дня. Кроме того, мальчики изучают арифметику и географию, а девочки обучаются шитью и вышивке. Впрочем, родители очень бедны и с удовольствием, даже с энтузиазмом посылают детей в нашу школу, где всё бесплатно: учебники, одежда, обувь, питание. Именно поэтому наши усилия вполне могут стать успешными». Отчет в газетах, выходивших на ладино, весьма впечатлил читающую публику. Главный раввинат Стамбула взял под свой контроль школьное образование евреев. В немалой степени открытие новых еврейских школ Всеобщего еврейского альянса в 70–80-х годах тоже было стимулировано этой публикацией. Альянс был создан в 1860 году группой французских евреев для просветительских целей и борьбы с дискриминацией единоверцев в разных странах мира. Османские власти прежде всего принимали меры для распространения начального образования среди всех слоев населения. В 1857 году Департамент народного образования, входивший ранее в ведомство шейх-уль-ислама, был преобразован в независимое министерство. В 1867 году специальным декретом дети немусульман были допущены к обучению в начальных школах рушдие, а также в школы более высоких ступеней, включая университет. Стало известно, что университет посещают не только еврейские юноши, но и девушки. Члены общины внимательно следили за строгим соблюдением религиозных предписаний в заведениях, где обучались еврейские дети. Сохранилось их письмо директору султанской медицинской школы, о которой уже шла речь, датированное 11 реджеба 1282 хиджры (30 ноября 1865 года). Вот его фрагмент: «Поскольку контроль за едой и напитками еврейских учеников, посещающих султанскую медицинскую школу, до сих пор осуществлялся единственным учителем (калфой), то вследствие разделения учеников, вызванного разделением классов, стало очевидно, что один человек (калфа) не может контролировать и религиозную службу, и кашрус для учеников "Галаты" и "Гюльхане". А поэтому было бы целесообразным назначить еще одного калфу. В этом качестве мы делегируем к Вам Вашего слугу фармацевта Ясефа, рекомендуемого общиной Хаскёя. Это способный человек, имеющий диплом. Если его примут доброжелательно, он будет служить с молитвою, радостью и признательностью». В годы, когда главным раввином был Якир Гиерон (1863–1873), а позже его ближайшие преемники, раввинат постоянно ходатайствовал перед османскими властями о вмешательстве, чтобы пресечь посягательства на религиозный закон, с чьей бы стороны они ни исходили. Правда, иные ходатайства были воистину абсурдными. Главный раввин потребовал однажды, чтобы стамбульские власти запретили французскому археологу-христианину вести раскопки в Палестине – под тем предлогом, что тот оскверняет почву Святой земли. В общине тех лет вообще не переводились интриганство, фанатизм и агрессия – даже в отношении единоверцев. Доктор Шпицер, еврей из Моравии, был назначен профессором анатомии и директором стамбульской медицинской школы, поскольку состоял личным медиком султана Абдул Меджида и успешно лечил последнего. Директор попытался внедрить в школе более прогрессивные методы обучения, но коллеги встретили новшества в штыки. Вследствие интриг своих же единоверцев Шпицер был вскоре отстранен от работы. Султан назначил его начальником канцелярии османского посольства в Вене. Позднее он стал дипломатом Высокой Порты в Неаполе. Неприглядных фактов подобного рода было немало. В 1862 году не самые лучшие представители общины объединили усилия, чтобы воспрепятствовать открытию школы в квартале Пири-паша, построенной при содействии известного благотворителя графа Авраама де Камондо. В школе предполагалось преподавание иврита, турецкого и французского. Идея обучать детей французскому вызвала особое возмущение нескольких раввинов; они восприняли ее как святотатство. Гнев их обрушился на Камондо. Графа подвергли отлучению от общины (херем), и в 1870 году ему пришлось покинуть Стамбул. Инициатором этой кампании стал раввин Исаак Акриш, которого за чрезмерную активность власти в конце концов отправили за решетку. Однако он обрел весьма влиятельного заступника, и султан его помиловал. После тюрьмы неугомонный раввин продолжил бороться «за правду». Он решил сместить с поста главного раввина Авигдора. Составленную им петицию подписали многие члены общины, Акриш сумел вручить ее лично великому везиру, известному реформатору Танзимата Фуаду-паше. Великий везир созвал на совет трех влиятельных раввинов: Хаима Палачи из Измира, Якира Гиерона из Эдирне и Менахема Коэна из Сереса. Фуад-паша надеялся, что они смогут положить конец распрям, расколовшим общину и связанным с постом главного раввина. Прибывшие высказались в пользу Авигдора, но мир, который они пытались восстановить, оказался непрочным. Вскоре страсти вспыхнули с прежней силой; Авигдору пришлось оставить раввинат. На его место избрали Якира Гиерона из Эдирне. Он занимал этот пост в течение десяти лет до 1873 года. Христианские общины греков, армян и славян сумели гораздо успешнее, чем евреи, воспользоваться реформами Танзимата. Они четко определили собственные интересы и цели, консолидировались и создали влиятельные национальные организации. Законы, издававшиеся в период Танзимата (1839–1871), распространялись на все немусульманские миллеты. Фуад-паша предложил еврейским общинам разработать проект реформ по типу того, что был принят Портой при участии представителей христианских общин. Там предусматривалась секуляризация многих традиционных религиозных норм. Получив ираде с подписью султана, главный раввин Якир Гиерон созвал именитых людей, чтобы учредить комиссию для разработки Органического статута главного раввината (Hahamhane nizamnamesi). В комиссию вошли 12 человек; возглавляли ее четыре раввина. Подготовленный комиссией документ был утвержден султанским ираде от 20 шавваля 1281 хиджры (1 апреля 1864 года), но вступил в действие лишь в 1867 году. В предисловии к Органическому статуту упоминаются внутриобщинные распри, не только вредящие самим евреям, но и досаждающие правительству. В этом документе сформулированы принципы равенства всех подданных империи перед обновленными законами. Община внешне подчинилась новым правилам, но внутренние распри и раскол так и не были преодолены. В 1866 году раввин Шломо Камхи опубликовал брошюру с резкими и оскорбительными нападками на караимов. Заканчивалась она призывом к уничтожению караимов, как к делу в высшей степени богоугодному. Реакция караимской общины на этот труд была вполне предсказуема. Они тотчас направили жалобу главному раввину с просьбой утихомирить ретивого автора брошюры; что незамедлительно было исполнено. Шломо Камхи подвергся не только порицанию, но и суровому наказанию. Найденные экземпляры его сочинения сожгли. Танзимат не смог умерить межобщинные разногласия и вражду. В 1867 году греки подняли восстание против турок. Восстание было подавлено Эйюмером-пашой. Раньше всех об этом оповестила читателей еврейская газета на ладино в специальном приложении «Вести с Крита». Весь тираж был моментально продан. Отношение еврейской улицы к происшедшему привело греков в бешенство. Жертвами столкновений на сей раз оказались первые же подвернувшиеся под руку мелкие торговцы-евреи, которых пришлось защищать турецкой полиции. Греческая газета «Гармония» истолковала конфликт как сугубо религиозный. Не впервые главам двух общин, патриарху Константинополя Грегуару и главному раввину, пришлось обращаться к единоверцам с призывами к спокойствию. Упадок еврейских общин, обнищание населения, заметные уже в XVIII веке, бросались в глаза и в следующем столетии, – особенно иностранцам. В 1870 году бывший американский посол при Высокой Порте М. Кэрролл Спенсер в балтиморской газете «Saturday Night» опубликовал статью о бедственном положении евреев Стамбула. Статью перепечатали в стамбульской газете «Levant Times» от 4 августа 1870 года. Не смог обойти эту тему и француз П. Боден, опубликовавший в 1872 году брошюру «Евреи Константинополя». В предисловии автор безуспешно пытается понять, почему европейские путешественники, посещавшие Стамбул, отзывались о евреях с презрением и насмешкой, а не с состраданием. Собственные впечатления от посещения еврейских кварталов он описывает следующим образом: «Удручающие картины, которые мы увидели на улицах пригородных районов Балата и Хаскёя, глубоко затронули наши сердца: невыносимо было смотреть на еле живых людей. С первого дня мы задумались о том, как вытащить этих несчастных парий из бездны нищеты? Как вернуть к нормальной жизни трясущихся стариков, удрученных мужчин с угасшим взглядом, изможденных, прикрытых лохмотьями женщин, тянувших за руку столь же истощенных детей? Трудно себе вообразить что-либо более терзающее душу, более поразительное, чем картина массовой нищеты несчастных еврейских семей, оставшихся без всякой помощи… Возможно ли, – продолжает П. Боден, – возродить к полноценной жизни народ, который некогда был инициатором всего, что мы позаимствовали на Востоке, и который даже в Средние века удивлял своими способностями и трудолюбием? И всё-таки можно исправить нынешнее положение вещей, можно устранить увиденное нами зло. Для этого необходимо подготовить к современной жизни новые поколения народа, пробудить их сознание правильным и последовательным воспитанием, школьным образованием обоих полов. Чтобы подготовить молодежь к упорядоченной трудовой жизни, следует создать сеть профессиональных училищ, в которых дети могли бы продолжить учебу после начальной школы. Конечно, должны быть организованы мастерские и предприятия мануфактуры, в которых молодые люди, обучившиеся ремеслу, могли бы найти применение своим силам и умению и заработать деньги для нормальной жизни. Очень важно начать. Всё зависит от первого, надлежащим образом воспитанного и обученного поколения. Следующие за ним не только воспримут достигнутое первым, но и преумножат его. А результат будет обнадеживающим: эти бродящие бесцельно по улицам столицы призраки, отторгаемые всеми, исчезнут, уступив место живым людям этого же народа». От программы возрождения еврейских общин автор брошюры переходит к ответственности христианских народов за положение евреев Турции: «Прискорбно видеть в наши дни людей, которые не понимают нас, таких же христиан, осмелившихся возвысить голос и требовать улучшения участи еврейской расы в Турции. Другие говорят нам: "Но что мы можем сделать? Причем здесь мы?" Мы убеждены: есть средство им помочь, возродить общину. И это – новая система образования, то есть обучение и воспитание трудолюбием. Нас могут спросить: "Можно ли ждать возрождения народа, у которого всё в прошлом, который когда-то был инициатором всего, что мы получили с Востока, в том числе и в индустрии? Возможно ли вернуть им это трудолюбие?" Думаю, не понадобится слишком много усилий, чтобы добиться полного успеха». Брошюра П. Бодена был издана за три года до открытия двух первых школ Всеобщего еврейского альянса. Спустя более полувека работы альянса произошли разительные перемены. Отдельные школы в еврейских кварталах были открыты уже в конце 60-х годов XIX века на пожертвования отдельных благотворителей. В 1868 году такая школа была основана упомянутым выше распорядителем фонда Ротшильда Альбером Коэном. В 1871 году в районе Пири-паша открылась школа, основанная раввином Якобом Саулом. Однако массовое строительство школ и специально разработанная для еврейских детей система образования – несомненная заслуга Всеобщего еврейского альянса. С 1874 по 1882 год в Стамбуле появилось 10 школ: пять для девочек и пять для мальчиков. Столь энергичные меры постепенно начали давать результаты. Знающая иностранные языки еврейская молодежь смогла теперь включиться в экономическую, политическую и культурную жизнь страны, на равных конкурировать с представителями других этносов. Правда, Альянс не раз упрекали за чрезмерную опеку общин, за то, что он «своими благодеяниями испортил турецких евреев, приучив их по всякому поводу протягивать руку за подаянием». Те, кто видел оборотную сторону действий Альянса, отмечали отсутствие инициативы в среде самих стамбульских евреев, привыкших теперь жить за чужой счет. Шла ли речь о ремонте какого-нибудь строения или о написании некоего документа, заходил ли разговор о борьбе с эпидемией, все обычно восклицали: «Alianza esta alli!» («Альянс там») либо «Alli no esta la Alianza?» («Почему там нет Альянса?»). Всеобщий еврейский Альянс продолжал свою деятельность вплоть до провозглашения Турецкой республики. В соответствии с установленным Танзиматом равенством немусульманских миллетов султанское правительство приглашало на торжественные церемонии и приемы глав различных религиозных конфессий. В октябре 1867 года австрийский император Франц-Иосиф I прибыл в Стамбул по приглашению султана Абдул Азиза. На приеме присутствовал и главный раввин Якир Гиерон. Высокого гостя он приветствовал по-древнееврейски; потом его речь императору перевели на французский. Два года спустя глава столичных еврейских общин прибыл и на аудиенцию, данную султаном императрице Евгении Монтихо, супруге Наполеона III. В 1873 году египетский хедив Исмаил-паша вел переговоры со стамбульскими властями. На приеме в честь хедива во дворце Эмирхан присутствовал главный раввин Моше Леви, нашедший случай поблагодарить Исмаил-пашу за льготы, предоставленные евреям Египта. Евреи вновь включились в политическую жизнь страны, давшей им убежище несколько столетий назад. Первый парламент Турции открылся 23 декабря 1876 года. Среди его депутатов было несколько евреев: от Стамбула – Авраам Аджиман, от Багдада – Менахем Салах, от Боснии – Зивер, от Янины – Дэвидсон Леви. В сенат избрали Дэвидсона Кармону. В парламенте депутаты-евреи, в отличие от христиан, последовательно поддерживали политику османских властей, всё еще рассматривая последние как единственную защиту в условиях враждебного окружения. Память о лояльности османских султанов неизменно сохранялась в еврейских общинах. В апреле 1892 года исполнилось 400 лет с начала бегства сефардов из Испании и прибытия первых переселенцев в Османскую империю. По этому поводу главный раввин Моше Леви был принят во дворце Йылдыз султаном Абдул Хамидом II (1876–1909). Главный раввин преподнес султану турецкий перевод еврейской молитвы, содержавшей признательность султанам за предоставленное в тяжелейшие времена убежище. Текст молитвы был помещен в изукрашенный золотом бювар. Молитву эту читали в синагогах. Еврейские газеты посвятили приему у султана специальные выпуски, описав к тому же бегство из Испании. Правда, надо заметить, что доверие султана к еврейским общинам подчас принимало нежелательные для них формы. Из всех немусульманских миллетов в конце XIX – начале XX века только евреи оставались лояльны к султанскому правительству. Поэтому, ссылаясь на акты Танзимата о равенстве всех подданных, султан предложил Моше Леви обдумать участие евреев в османских воинских формированиях. Главный раввин не мог отказаться. Вслед за согласием Моше Леви последовало одобрение общинного совета. Султан был доволен и милостив: «Двери дворца всегда открыты для вас и всех евреев», – сказал он раввину. Проект мобилизации евреев на военную службу был передан в кабинет министров. Там выразили удовлетворение открытой демонстрацией патриотических настроений иноверческой общины, однако сочли момент неподходящим для реализации проекта. Министры просчитали реакцию других немусульман империи и решили, что воплощение идеи султана стоит отложить. И в XIX, и в XX столетиях в Стамбул продолжали прибывать беженцы-евреи. Султаны, как и встарь, предоставляли им убежище. В 1906 году в столице Турции появились спасавшиеся от погромов беженцы из России. Община помогла им обустроиться на новом месте. Султаны по-прежнему охотно принимали при дворе медиков-евреев. Абдул Хамид II призвал профессора Беера помочь туркам в борьбе с холерой, опустошавшей в начале XX века большие территории османского государства. Султан остался доволен работой Беера и пожаловал медику орден Османие. Менялись времена, что-то менялось и в жизни стамбульского населения. Неизменными оставались лишь разногласия внутри еврейской общины – разногласия как по существенным, так и по самым ничтожным поводам. Сохранился документ, касающийся отлучения от общины журналиста Давида Фреско. Вот его текст: *Стамбульские газеты «Telegrafo», а позднее и «El' Tiempo», редактируемые Давидом Фреско, не могут не вызывать возмущения. Этот журналист уже несколько лет является проблемой для общины вследствие его статей, направленных против морали. Он не только позволяет себе насмешки над религией, врагом которой себя показывает, но к тому же считает возможным оскорблять покойных и ныне живущих раввинов и даже главного раввина не щадит. Очевидно, единственная цель этого человека – предельно унизить своими публикациями нашу святую религию. Мы не можем не реагировать на враждебные выходки именно тогда, когда происходит формирование общинного совета (meclisi cismani), который будет управлять делами общины. И в это время нам приходится закрывать глаза и уши, чтобы не видеть и не слышать, как он изощряется в дискредитации общинных институтов и тем самым разрушает общину. Поскольку он сеет семена раздора среди единоверцев, пытается разложить общинный совет, который мы формируем с большим трудом, а с момента основания его газеты мы не знаем покоя, нам не остается ничего другого, кроме как применить к вышеназванному Давиду самые жесткие меры. По причине всего сказанного, мы, раввины, члены религиозного совета Стамбула, собрались под председательством нашего высочайшего и почитаемого главного раввина, увенчанного короной [добродетели]. Изучив все пункты этого дела и в соответствии с религиозным законом, принимая во внимание слова и действия вышеназванного Давида, которые причиняют нам вред, мы решили отлучить его от религии и объявить недостойным редактировать газету. Объявляем также, что ни одна еврейская газета, ни один журнал не должны предоставлять ему возможность для публикации. Это решение принято, чтобы остановить причиняемое им зло, чтобы сохранить религию и нацию, а потому оно должно быть выполнено без каких-либо изменений.* *15 кислев 5645 от сотворения * *мира (1885 год).* Далее следуют семь подписей членов религиозного совета. Несмотря на временную приостановку выпуска газеты властями, Давид Фреско продолжал критиковать главный раввинат за царивший в нем беспорядок. Три года спустя его исключили из общины. Текст отлучения был опубликован на ладино и переведен на турецкий язык для властей. Но времена были уже другие. Фреско не пропал. Его имя выплыло позднее, в 1919 году, в связи с визитом группы лиц к главному раввину Хаиму Нахуму. Среди них был и Давид Фреско, по-прежнему остававшийся главным редактором газеты «El Tiempo». Известно, что евреи приняли участие в младотурецкой революции 1908 года. Некоторые вели себя весьма активно. К примеру, Нисим Руссо состоял на службе у Хюссейна Хильми-паши, главного инспектора трех вилайетов Румелии. Примкнув к младотуркам, он занялся распространением плакатов с призывами к революции, которые клеил на стенах домов в Салониках. 22 июня 1908 года Нисим влез на стул в каком-то кафе и открыто призывал публику к восстанию против султана Абдул Хамида II. Он сотрудничал в младотурецких газетах Салоник, а позднее Стамбула. После победы революции и захвата власти младотурками Руссо вместе с другими сторонниками партии «Единение и прогресс» прибыл в Стамбул. Джавид бей, министр финансов в новом правительстве, назначил Руссо главой отделения в своем министерстве. Через некоторое время министр перевел его на другое место, но с прежним жалованьем. Эммануэль Карасу тоже примкнул к младотуркам. Он стал связным партии и координировал деятельность ее членов в Салониках, Стамбуле, в прочих городах страны. У него были и другие обязанности, и он, по-видимому, успешно с ними справлялся. После революции Карасу стал депутатом младотурецкого парламента. В годы первой мировой войны, пользуясь доверием властей, он прилично обогатился на поставках в армию. Сотрудником Нисима Руссо в годы правления младотурок стал Исраэль Ауэрбах, подданный Германии. Руссо и Ауэрбах были связаны с немногочисленной группой стамбульских сионистов. Оппоненты приверженцев сионизма обвиняли их в своекорыстии, попытках использовать движение в собственных целях. После принятия младотурецкой конституции 1908 года в Стамбуле заговорили о сионизме, о доктрине Герцля. В ряде газет на разных языках публиковались статьи о сионистском движении, заявления его лидеров, отклики. Читающая еврейская публика в массе своей воспринимала их с полным безразличием, как нечто вовсе к ней не относящееся. Она не сомневалась, что сионизм лишен перспектив в Османской империи, частью которой была в те годы Палестина. Большая часть еврейской общины была занята очередным этапом внутренней борьбы. Противники главного раввина Моше Леви воспользовались событиями младотурецкой революции 1908 года и сместили его. Новым главным раввином стал Хаим Нахум. Он, в свою очередь, не устраивал другую часть недовольных, и те попытались заменить Нахума его собственным тестем, директором еврейской семинарии. Интрига не увенчалась успехом, но нападки на главного раввина не прекращались. Идеи сионизма играли в этом противостоянии существенную роль. Бывший активный участник движения младотурок Нисим Руссо, потерявший свою должность и рассорившийся со вчерашними сподвижниками, тоже выступил против Хаима Нахума, которому правительство явно оказывало доверие. Руссо решил создать в Стамбуле ячейку сионистского движения и принялся искать спонсоров. К новой своей деятельности он привлек Исраэля Ауэрбаха, не имевшего османского подданства. После Балканской войны 1912 года усилились атаки национальных организаций на младотурецкое правительство. Организации эти требовали прямого вмешательства великих держав в дела страны, требовали расчленения османского государства. В этих условиях Руссо удалось получить разрешение на создание общества, цель которого формулировалась довольно туманно: устройство и компактное поселение евреев в османской Палестине. Вскоре общество было запрещено властями. Что касается евреев, попавших в османский парламент, – Виталия Фараджи, Эммануэля Карасу, Ниссима Маслияха, Иехезкеля Сассона и сенатора Бехора Ашкенази, то они были очень далеки от сионизма. Они сотрудничали с младотурецкой верхушкой, поддерживали ее политику. Поражение турок в Балканской войне способствовало успеху государственного переворота в январе 1913 года, когда к власти пришли противники младотурок – иттиляфисты, члены партии «Свобода и согласие». Вчерашние сионисты Руссо и Ауэрбах при содействии Карасу создали новую патриотическую организацию, лояльную по отношению к новой власти и ни в малейшей мере не отвечавшую интересам еврейских общин. Это был Национальный совет, который помог его создателям удержаться на плаву и в 1919 году. Реформы затронули кроме всего прочего многовековую корпорацию раввинов, имевшую довольно сложную структуру и выполнявшую самые разные функции. Различные звания были упразднены. В июле 1914 года был разработан регламент для корпорации раввинов Стамбула, по которому она подразделялась всего на четыре категории: 1) Шилах Цибур (ведущий молитву) и Мезмерим (певцы); 2) Талмидей Хахомим (мудрецы); 3) раввины, входившие в общинный религиозный совет (meclis-i umumi ruhani); 4) раввины (семь человек), входившие в специальный духовный совет (meclis-i ruhani). Но внутренние перемены не сплотили общину. Особенно острые споры возникали по поводу выборов главного раввина. В 1911 году общинный совет, где было несколько сионистов, затеяли кампанию против главного раввина Хаима Нахума. В газете «El Tiempo» этих людей называли «псевдосионистами», – вероятно, имея в виду корыстные цели, которые те преследовали. Но «псевдосионисты» сумели заручиться поддержкой всех раввинов, входивших в общинный совет. «El Tiempo» вообще считала деятельность совета неконструктивной. Она упрекала раввинов в том, что они занимаются интригами внутри общины, прикрываясь сионистскими лозунгами. В газете говорилось также, что раввины стремятся сформировать новый совет, состоящий исключительно из их сторонников. Каковы бы ни были подлинные цели отдельных группировок внутри общинного совета, не вызывает сомнений тот прискорбный факт, что в общине царили раздоры и члены ее не умели договориться, достичь согласия. Реформированию подвергся и религиозный суд Бет-Дин. Главой суда иногда был главный раввин. В прошлом Бет-Дин занимался и религиозными, и гражданскими, и коммерческими проблемами, причем решал тяжбы не только между евреями. Туда в некоторых случаях обращались и неевреи, имевшие деловые отношения с евреями. В начале XX века юрисдикция этого суда распространялась уже только на религиозные вопросы. Некогда же его власть была столь велика, что он предавал проклятию и отлучению всех признанных виновными членов общины. В 1912 году были реформированы и процедура судебного заседания, и система применения цитат и ссылок, на основании которых принимались решения. И всё-таки община и общинные институты в прошлом столетии менялись очень медленно. В какой-то мере это оправдывалось нестабильностью условий их существования... В июле 1914 года началась первая мировая война. Турция участвовала в ней на стороне Германии и Австро-Венгрии. Все школы, финансировавшиеся странами Антанты, были закрыты. Поскольку школы Всеобщего еврейского альянса были начальными, то еврейские дети, желавшие продолжать образование, посещали турецкие, французские или американские лицеи. В школах Альянса обучение велось на французском языке, а потому многие дети дальнейшее образование получали во французских колледжах и лицеях. Закрытие этих учебных заведений лишило перспектив многих учащихся. В создавшейся ситуации инициативу взяло на себя общество Бней-Брит, основавшее еврейский лицей, где за основу была принята программа государственного лицея «Галата Сарай», тогда лучшего в Стамбуле. Лицей открыли в 1915 году. Обучение в нем велось на французском, помимо него дети изучали древнееврейский, английский, немецкий, турецкий. Среди преподавателей были профессора лицея «Галата Сарай», приглашенные из Франции турецким правительством. Позже общество Бней-Брит основало лицей для девочек, в который, правда, из-за нехватки средств вскоре стали принимать и мальчиков. Лицей Бней-Брит считался одним из лучших в городе. Там учились не только евреи, но и турки, греки, армяне, балканские славяне, поскольку лицей давал право сдавать экзамен на степень бакалавра. В годы первой мировой войны число евреев Стамбула составляло примерно 80 тысяч. В годы Мудросского перемирия, заключенного в 1918 году и стимулировавшего в значительной мере войну турок за независимость, в Стамбул съезжались евреи из различных провинций, особенно тех, где шли бои. Много беженцев прибыло с Кавказа: там русские сражались с турками. Экономический кризис, охвативший после войны многие страны, лишил работы массу людей. Евреи не были исключением. Турецкие порты закрыли не сразу, что дало возможность эмигрировать в Европу и США большому числу желающих. Население Стамбула значительно сократилось. По официальным данным, к 1927 году численность стамбульских евреев снизилась почти вдвое: до 47 035 человек. Дальнейшая история еврейских общин Стамбула определялась уже новыми политическими и правовыми нормами республиканской Турции, в которой были разрушены и прежние традиции, и сами миллеты, и их отношения с центральной властью. Война и послевоенная разруха быстро свели на нет те преимущества, которые еврейская торговля получила в предвоенные и первые годы войны. Оставшимся в республиканской Турции евреям пришлось приспосабливаться к новой власти, новым правилам игры, новым условиям существования, которые отнюдь не сулили спокойной жизни.
  9. Форумчане, я шесть лет жила в Узбекистане, пять лет учила узбекский. В тексте поняла только слово "мен". Афганец из Афганистана сказал, что эта песня на узбекском. Кто может ее перевести? Singer is Taaj Mohammad, one of the top Classic Uzbek Singers of Afghanistan. Arzumni aytay bodi saboga, bir gorse shoyet, ul bevafoga Arzumni aytay bodi sabog'a Yetkursa shoyad ul bevafog'a Choki giribon, qilsam ming afg'on Bo'lmas pishaymon jabru javog'a... Arzumni aytay bodi saboga, bir gorse shoyet, ul bevafoga Yetkursa shoyad ul bevafog'a Ohim eshitsun, holimni sorsun, Bir rahmi qilsun men mubtalog'a.... Arzumni aytay bodi saboga, bir gorse shoyet, ul bevafoga Yetkursa shoyad ul bevafog'a Choki giribon, qilsam ming afg'on Bo'lmas pishaymon jabru javog'a... Arzumni aytay bodi saboga, bir gorse shoyet, ul bevafoga Yetkursa shoyad ul bevafog'a
  10. Ув. Тмади, бик зур рахмат за перевод!!! Я когда увидела этот текст в интернете, то кроме "я афганец" ничего не поняла и вообще не поверила, что он на узбекском. Но когда я прочитала Ваш перевод, то узнала знакомые слова. Arzumni aytay bodi saboga, Выскажу свою мечту ветерку айтай скажу bir gorse shoyet, ul bevafoga Может, он увидит неверную (возлюбленную) бир корсе если увидит Arzumni aytay bodi sabog'a Выскажу свою мечту ветерку Yetkursa shoyad ul bevafog'a Может, донесет он ее до неверной (возлюбленной) ул бевафога той неверной Цитата Choki giribon, qilsam ming afg'on Если я тысячекратно разрыдаюсь во все горло килсам минг если бы сделал тысячу Bo'lmas pishaymon jabru jafog'a... (Она) не раскается в обидах и мучениях она не станет ... зло Цитата Ohim eshitsun, holimni sorsun, Пусть услышит мои стенания, пусть спросит о моем состоянии, Пусть услышит мои охи пусть спросит о моем состоянии Bir rahmi qilsun men mubtalog'a.... Пусть окажет милость мне, влюбленному безумцу пусть окажет милость мне безумец это, вроде, меджнун или дивона
  11. Вот-вот, и мне тоже! Форумчане, которые поняли, сделайте мне подарок к Новому Году и переведите хоть как-нибудь эти шесть строк, остальное повтор. Пожалуйста !
  12. А перевести можете? Там всего 8 строчек
  13. Поздравляю! Котлыйм!
  14. С благодарностью Иреку Биккинину, приславшему текст баита на татарском языке, его запись в исполнении Карима Долотказина и фотографии. Баит «Абдельмян купич» связан с двумя татарами из Мордовии Абдуллой Кротовым и Каримом Долотказиным. Абдуллу Кротова (1919.- 2004) называли «Татарский Гомер из Большой Поляны». Будучи слепым от рождения, но обладая тончайшим музыкальным слухом и феноменальной памятью, он запомнил и сохранил для потомков более 50 старинных песен татар-мишарей. Абдулла Кротов исполнял баиты, посвященные историческим и трагическим темам. Среди мишар Поволжья широко распространен баит "Абдельман купич", в котором воспевается удалой купец родом из села Шыгырдан (ныне Республика Чувашия). Судьба его оказалась печальной - за печатание денег его арестовали и сослали в Сибирь. Ноты к мелодии этого баита и две строфы, предоставленные Кротовым, включены в сборник М.Нигмедзянова "Татарские народные песни" (М., 1970). О личности Абдуллы Кротова, собирателе и исполнителе татаро-мишарского фольклора, становится известно уже в 1960-е годы, когда писатель Эдуард Касимов написал о судьбе самородка повесть "Солнце восходит каждый день", которая вышла в свет в 1963 г. Театр им. Г.Камала записал радиопостановку по этой книге. А в самой Мордовии на протяжении более 30 лет практически ничего не было слышно о творческой деятельности Кротова. И только в 1998 году его земляки могли прочитать и услышать о нем. В "Татарской газете" об А.Кротове была напечатана большая статья, на радио Мордовии пять недель подряд о нем шла радиопостановка на татарском языке. В том же году в газете "Возрождение" Кадошкинского района был опубликован материал Е.Радаевой "Слепой Абдулла". В 2003 году Абдулла дал интервью для радио "Азатлык". По московскому телеканалу был показан о нем сюжет, а популярная газета "Татарстан яшьлэре" напечатала большую статью. В мае 2004 года по телевизионному каналу "Татарстан-Новый век" был показан фильм "Татары Мордовии", содержащий сюжет с участием Абдуллы Кротова. Односельчане почитали и уважали Кротова. У жителей Большой Поляны есть гимн села "Туган авылым, Иса суы" ( "Родная моя деревня, речка Иса"}. Его поют в праздники, когда за столом собирается много односельчан. Творчество Абдуллы Кротова обогатило сокровищницу татарского фольклора, и имя его навсегда сохранится в памяти благодарных потомков, поклонников и ценителей его таланта. (по материалам из Татнета) Абдулла Кротов умер, но эту песню красивым звучным голосом исполняет преподаватель казанского института экономики, управления и права кандидат экономических наук Карим Ибрагимович Долотказин. ӘБДЕЛМӘН КУПИЧ Алтын-көмеш акча күп ясадым Подвалымда, караңгы келәттә, Подвалымда, караңгы келәттә; Миннән калган талир тәңкәләрне Патша хатыны алсын бүләккә, Патша хатыны алсын бүләккә. Унике иде минем тирмәнем, Акчам кая киткәнен белмәдем. Приказнойлар минем өчен килгәч, Подвал ишекләрен лә ачмадым, Подвал ишекләрен лә ачмадым. Акча ясый торган алтын ыстанокны Идел тобасына ла ташладым. Әниемне әни диеп белмәдем, Үзем дә игелекләр күрмәдем. Әбделмән чыгадыр ахутага Киек кенә кошларны атарга, Киек кенә кошларны атарга. Барабаннар сугып, указ укып, Киләләр Әбделмәнне тотарга. Ай-һай, Әбделмән купич, син идең, Николай падишага тиң идең. Әбделмән купичның илле бер ялчысы Хвалынга баралар урманга, Хвалынга баралар урманга. Шушы бәлаләрдән котыла алсам, Йөз куй чалыр идем лә корбанга. Унике иде минем тирмәнем, Акчам кая киткәнен белмәдем. Әбделмән купичны озаталар Ике генә пар атлы олауда, Ике генә пар атлы олауда. Әбделмән купичны сорасагыз, Аяк-кул гынасы ла богауда. Әниемне әни диеп белмәдем, Үзем дә игелекләр күрмәдем. Ак болытлар кебек тезелеп ага Агыйдел суларының бозлары, Агыйдел суларының бозлары. Мәскәү урамында елашып йөри Әбделмән купичның ла кызлары. Ай-һай, Әбделмән купич, син идең, Николай падишага тиң идең. Купец Абдельмян 1. Я рубли и талеры чеканил, У себя в подвале их берег. У себя в подвале их берег. Деньги те, что от меня остались, Пусть себе царица заберет. Было двенадцать мельниц у меня. Куда что подевалось - сам не знаю я. 2. Как пришли за мною приказные, Я в подвале двери не открыл. Я в подвале двери не открыл. Я свой золотой станок печатный В омуте бездонном утопил. Матушку как должно я не почитал, И на свете этом ласки я не знал. 3. На охоту Абдельмян собрался, На охоту - птиц лесных стрелять. С барабанным боем и с указом Тут его пришли арестовать. Ай, купец Абдельмян, ты, как я посмотрю, Начеканил монет и был ровней царю. 4. Тысяча один его один работник Из Хвалынска лес ему привез, Из Хвалынска лес ему привез. Если бы я вышел на свободу, Сто баранов в жертву бы принес. Было двенадцать мельниц у меня. Куда что подевалось - сам не знаю я. 5.Абдельмяна в ссылку отправляют, Далеко везут на лошадях. Если спросите про Абдельмяна - Его руки-ноги в кандалах. Матушку как должно я не почитал, И на свете этом ласки я не знал. 6. Словно облака весной по небу, Тихо льдины по реке плывут. По Москве, слезами обливаясь, Дочки Абдельмяновы бредут. Ай, купец Абдельмян, ты, как я посмотрю, Начеканил монет и был ровней царю. (Пер. с татарского Алии Тайсиной)
  15. Переделала. Простите, если не очень высокохудожественно получилось
  16. Alia

    Сайф Сараи

    Ирек Биккинин. Поэзия Золотой Орды Так называется сборник переводов избранных образцов золотоордынской поэзии XIV века, вышедший в серии «Восточная коллекция» в Москве. Это первая публикация средневековой татарской поэзии в переводе на русский язык. Известный татарский поэт и переводчик Равиль Бухараев перевел на стихи и отрывки из поэм известных средневековых татарских авторов – Кутба, Хорезми, Хисама Кятиба, Сайфи Сараи. Здесь также размещены переводы отрывков из поэм двух неизвестных авторов того же времени. Для читателей-мишарей особый интерес представляют имена Кутба и Сайфи Сараи. Татарские литературоведы, исходя из анализа их тестов, считают их авторами мишарского происхождения. Наиболее известная поэма Кутба, “Хосров и Ширин”, была написана им в 1337-1339 гг. в подражание одноименным поэмам Низами (на азербайджанском) и Фирдоуси (на фарси). Кутб сократил сюжет и переиначил его в реалиях Золотой Орды. Часть действия поэмы происходит в городе Мухша (Наровчат), которая с 1312 по 1320 год была столицей Золотой Орды. Затем хан Узбек построил новую столицу, рядом с нынешним Саратовом, и перебрался туда. В Мухше остался править его старший сын Тинибек. Молодой поэт Кутб, видимо, был одним из местных татар-мишарей, получивших образование в Мухше, где в начале XIV века был центр науки и искусств всего государства. История любви Тинибека и его жены Малики (первое имя Ануширван, она дочь шейха Али, брата основоположника иранской династии Джалаиров шейха Бозарыга), стала основой для поэмы Кутба. Наследник трона Золотой Орды Тенибек с женой в 1337 году уехал из Мухши в Белую Орду (нынешний Казахстан), чтобы править там (1337-1340). Кутб остался в Мухше и писал там поэму, посвященную Тенибеку и Малике. В этой поэме 90 глав, включающих 4700 бейтов. В главе «Восхваление Малике Хан-Малик» поэт восхищенно называет жену Тенибека «украшением трона в государстве Ак-Орда» («Ак Орда доулати ул тахт курки»). После завершения поэмы Кутб поехал в Сыгнак, столицу Белой Орды, чтобы вручить ее Тенибеку и поступить к нему на службу. В 1340-42 гг. Тенибек возглавлял золотоордынские войска, действовавшие в Чагатайском улусе. После смерти отца, Узбек-хана, в 1342 году Тенибек стал десятым ханом Золотой Орды и поехал в столицу, чтобы сесть на трон. Однако по пути туда он был убит в Сарайчике людьми его среднего брата Джанибека, который в итоге стал одиннадцатым ханом Золотой Орды, убив предварительно младшего брата Хызрбека. После этого судьба прекрасной Малики и мишарского поэта Кутба неизвестны. Сайфи Сараи (1321-1396), «самый тонкий и изящный поэт Золотой Орды», как о нем пишет поэт Равиль Бухараев, родился в городе Камышлы (где он располагался, неизвестно). Сараи жил и писал в Сарай-аль-Джадид, в столице Золотой Орды, много путешествовал по стране. Его самый известный труд – поэма «Гулистан бит-тюрки». В 1346 году, в период расцвета, страну поразила страшная чума. Затем началась «великая замятня» (1359-1380) – за 20 лет 16 ханов сменили друг друга - большинство были убиты своими же родственниками в борьбе за власть. Многие золотордынские поэты, ученые бежали в спокойный тогда Египет, где правили мамлюки, говорившие на том же кипчакском языке и собиравшие к себе ученых и поэтов как из Золотой Орды, так и североафриканских стран, а также мусульманской Испании, на которую яростно нападали христиане, уничтожая один за другим мусульманские княжества. Сараи уехал в Египет после 1380 года, когда Тохтамыш восстановил единовластие в Золотой Орде, однако начинала назревать большая война с эмиром Тимуром. В Египте Сараи работал в султанской канцелярии. Второе по значимости известное произведение Сайфи Сараи, “Ядкарьнамэ”, уже было написано в Египте. Есть еще несколько сохранившихся менее известных произведения Сараи. В его поэме «Сухейль и Гульдурсун» (1394), посвященной трагической судьбе возлюбленных – шахской дочери Гульдурсун и пленного золотоордынца Сухейля, есть такие строки: Сухейля в цепях мимо сада вели… Душа Гульдурсун словно взмыла с земли: Узнала любви притяженье душа, Землей вокруг Солнца круженье верша. Она полюбила, в мечтанье своем Себя видя – розой, его – соловьем. Таким образом, Сараи пишет о вращении Земли вокруг Солнца более чем за 150 лет до Коперника, как общеизвестном факте. Очевидно, что Сайфи Сараи не был великим астрономом, но лишь следовал тому научному пониманию мира, которое к тому времени уже несколько веков существовало в исламе. Эта трагическая поэма «Сухейль и Гульдурсун» написана после окончательного разгрома блестящей городской культуры Золотой Орды фанатичными войсками среднеазиатского эмира Тимура. Именно тогда прекратил свое существование город Мухша, тогдашний центр мишарских земель. И вполне возможно представить, что этот Сухейль был нашим земляком, жившим в самой Мухше или где-нибудь недалеко от Мухши, на территории нынешней Пензенской области или Мордовии (Bertugan Nr.12, 2007. www.bertugan.de)
  17. Yana el belan! С новым годом!
  18. Здесь я с моими учениками в Китае. Первая фотография слева вверху. Найдите меня ! http://www.tatary1.narod.ru/photoalbum.html
  19. Я тут нашла стихи Руми и среди них вот это очень суфийское * * * О правоверные, себя утратил я среди людей. Я чужд Христу, исламу чужд, не варвар и не иудей. Я четырех начал лишен, не подчинен движенью сфер, Мне чужды запад и восток, моря и горы - я ничей. Живу вне четырех стихий, не раб ни неба, ни земли, Я в нынешнем, я в прошлом дне - теку, меняясь, как ручей. Ни ад, ни рай, ни этот мир, ни мир нездешний - не мои, И мы с Адамом не в родстве - я не знавал эдемских дней. Нет имени моим чертам, вне места и пространства я, Ведь я - душа любой души, нет у меня души своей. Отринув двойственность, я вник в неразделимость двух миров, Лишь на нее взираю я и говорю я лишь о ней. Но скорбь, раскаянье и стыд терзали бы всю жизнь меня, Когда б единый миг провел в разлуке с милою моей. Ты до беспамятства, о Шамс, вином и страстью опьянен, И в целом мире ничего нет опьянения нужней. (Перевод Д. Самойлова)
  20. Уважаемый Рустам, поздравляю Вас с Днем рождения! Желаю здоровья, счастья и благополучия! Пусть сбудутся Ваши мечты !
  21. Alia

    Тюркские мотивы

    der Mitte des 16. Jahrhunderts erschien der Name Nederduits (Niederdeutsch). Während man in Norddeutschland die eigene Sprache noch sassisch oder nederlendisch nannte, benutzte man in den Niederlanden als Namen für die eigene Sprache immer häufiger den Begriff Nederduits. In lateinischen Texten aus dem 16. Jahrhundert findet man Inferior Almania und Germania inferior als Namen für die Niederlande. http://de.wikipedia.org/wiki/Niederl%C3%A4ndisch_(Name)
  22. Стихотворение "Шежире" мне так понравилось, что я его перевела на немецкий. Остальные тоже хорошие, почитайте! Из цикла "Тюркские мотивы" А Р У А Х Духи предков моих - Аруах. Имена ваши в памяти не стерты веками. И балбалы пока на могильных холмах не рассыпались в прах. Ваши подвиги в песнях летят над степями. Вечен Тенгри над вами. И бессмертен Аллах. Аруах ! Аруах ! Духи предков моих - род Торе и Ашина. Вы с врагами в боях - как лавины в горах - были неудержимы, неудержимы. Слышу пенье стрелы, храп и топот коней. Вижу бледные лица, страх и ужас в глазах. Знали мирные сёла и княжьи столицы силу тюркских мечей. Аруах! Аруах! Духи предков моих. Где же сила с отвагой и мощью? Лишь услышали первые стоны Вы должны были выйти на площадь. Кюль-тегин, Тохтамыш и Джучи. Неужели опущены ваши знамена? Неужели затуплены ваши мечи? Ты, батыр Кобланды, почему не учил рукопашному бою, чтоб не гибли в ночи, те, кто должен был жить? Лишь рассвет умывался в крови и в слезах. Тех ночей не забыть. Аруах! Аруах! Духи предков моих, к вам вопросов не счесть. Почему вы к России пошли на поклон? Почему по частям Туркестан разделен? И зачем полигоны, когда нечего есть? Духи предков моих, кто искупит вину? За паденье Арала, опустенье аулов, коллективизацию и целину. Вы, Турар Рыскулов, Динмухамед Кунаев, - наш секретарь. Расскажите, разрушьте молчанья стену. Кто страшней для казахов генсек или царь? Подсчитайте за ваши победы цену. Но не в долларах и не в рублях. А в непрожитых жизнях, несложенных кюях, высохших реках и табунах. Аруах! Аруах! Духи предков моих, помолитесь за нас. Прочитайте намаз на поминках. Я совсем не умею, хоть пытался не раз. Помогите собрать по крупинкам нашу память и совесть. Помогите, хотя бы начать. Мы теперь не хотим и не можем молчать. Чтобы было не зря. Чтобы в пыль не упало ваше синее знамя. Чтобы в нас семена декабря прорастали зеленой травою сквозь камень. И горели священные ваши костры. Обжигает сердца негасимое пламя - дух Шамиля и Кенесары. Вечен Тенгри над нами! Велик Аллах! Аруах! Аруах! Алма-Ата 1986-87 Ш Е Ж И Р Е (монолог безродного казаха) Посвящается Олегу Халидуллину – автору Интернет проекта "Единое Шежире казахов". Шежире ты мое, шежире. Нашей памяти древней – основа. Может черная кость, а быть может торе Мои предки далекие. Кто вы? Шежире ты мое, шежире. Я теряюсь и строю догадки: Может предок был бай и сидел на ковре Поедая бараньи лопатки… Может был аксакалом с седой бородой, Пил и ел на серебряных блюдах. Или вольным жигитом промышлял барымтой, Или просто - погонщик верблюдов. Я не знаю про них, я не знаю свой род. Только знаю - кочевал по степи, По Великой степи мой Великий народ Вплоть до Черного моря от Черной реки. Я не слушал сказаний седой старины. Я их только читал на бумаге. Мой отец не вернулся с последней войны. А мой дед был замучен в Карлаге. И, увы, не один, а немалая часть – Уничтожена, стерта, забыта… Триумфально прошлась здесь Советская власть Сменой двух алфавитов. Я не знаю про предков. Я не знаю свой род. Не умею читать по-арабски. Только знаю – остался Великий народ Не умеющий мыслить по рабски. Только знаю, что детям и детям детей Моим внукам – немере, шобере Не придется искать своих древних корней. Шежире ты мое, шежире. Они будут счастливей. Они будут знать. Наша жизнь им раскроется файлом в окне. Им достаточно будет на кнопки нажать… Шежире ты мое, шежире. 1 августа 2006 г. Великая Степь (мечта пантюркиста) Великая Степь как огромная птица Раскинула крылья на восход и закат. От склонов Хингана до склонов Карпат Разлетелись границы. По странам Европы, степям Казахстана За снежные горы, за синие воды Разлетелись народы. Лишь помним волнующий запах жусана. Вот древние книги, вот общие были. Пускай разлетелась большая семья. Но корни пока еще не обрубили… Под нами единая наша Земля. Пока еще нас разделяют границы… Но где бы кто не был, - Хоть в пыльном ауле, хоть в шумной столице. Над нами единое Вечное Небо. Зароем обиды за тысячи лет. Пусть сабля нужна лишь как дар юбиляру. И кони теперь для байги и кокпара. И луки теперь для спортивных побед. Очистим от туч голубой небосвод. И вместе, в Степи золотой Соберемся на той Единый и древний, великий народ. И пусть разногласия кончаться вмиг. И наши границы исчезнут в ночи… Над Степью Великой как гимн прозвучит Единый и чистый наш тюркский язык. Октябрь 2006. Петроглифы и руны Тамгалы Тас, долина Или, Казахстан – Кошо-Цайдам, долина Орхона, Монголия. Мой предок не знал Фотошопа И принтеров струйных не знал. Но знал про заветные тропы До ровной поверхности скал. Основ композиции сложных И масляных красок не знал… Но был гениальный художник И просто углем рисовал. Пришельцем, конечно, он не был. Он просто сидел на верблюде И думал что солнце по небу Гуляет пешком, как и люди. Когда же его осенило, Что камню не страшны века, Он взял в свои руки зубило… Врезалась в гранит за строкою строка. Мой предок не знал Интернета. Газет и журналов не знал, Но был гениальным поэтом И в камне себя издавал. Сломается принтер, иссякнут резервы. Бумаги истлеет запас… И мне интересно, какие шедевры Откроют потомки у нас? Октябрь 2006 Тюркоцентризм Полемика с представлениями европоцентризма о центре мира в прошлом и настоящем, в связи с открытием Дворца Мировых Религий, построенного в виде пирамиды, в столице Казахстана - Астане. Будет глупо не признавать величия Европы. Но было бы также глупо забыть величие Азии. Д. Неру На ветру евразийских степей, На столичной шершавой ладони Пирамиду великих идей Воплотили в стекле и бетоне. Хоть и разные веры и речи, Но над всеми единый Творец. Континенты подставили плечи, Чтоб поднялся Всемирный Дворец. Несмотря на различья и споры, Для единства души и религий Здесь читают Коран, откровения Торы, Изучают премудрости Библий. Но читая священные книги Забывают про древних богов … У Дворца евразийских религий Я историю вспомнить готов. Я стою посреди Евразии, Где сошлись автотрассы и тропы. В самом центре – Центральная Азия. Позади, на задворках – Европа. Впереди вижу Желтое море, Слева Русь, справа Мекка с Мединой… Даже Шелковый путь был проторен От краев до степной середины. Снаряжались тогда караваны Из Византа, Китая, Ирана. И товары, идеи и веры. Принесли на горбах бактрианы. Здесь пятнадцать столетий назад Без бетона и евродизайна Был построен степной каганат. В самом центре, а не на окраине. В свисте стрел и под звуки струны Голубые небесные тюрки Возвели белый купол страны Без левкаса и без штукатурки. Был прорабом каган Истеми. А в бригаде лишь местные жители. В середине Великой Степи - Металлурги, акыны, сказители. Одинокой волчицею вспоены. В сердце доблесть кипит - горяча. Скотоводы, кочевники, воины, Виртуозы стрелы и меча… Молоком молодой кобылицы Окропив и зарезав барана Духам предков ходили молиться На курган, а не в сумраке храма. Называли себя тенгрикут, И найдя байтерек одинокий Завязали на ветках лоскут Очищая души своей токи. В самом центре большой Евразии От Китайской Стены и до Рима Европейской назло буржуазии Древних рас и культур середина. В перекрестье веков и традиций На губах азиатской мадонны Сквозь скуластые, смуглые лица Проступает улыбка Джоконды… Мы - монгольские европеоиды. Наши гены дошли до Берлина. Европейские мы монголоиды – Древних рас и племен середина. Снаряжаются вновь караваны. Их опять с нетерпением ждут. Но теперь - большегрузные МАНы Из Китая на запад ползут. Снаряжаются в путь караваны. Из Альмании 1 – курс на восток. БМВ, мерседесы, ниссаны, Покидая свой рай автобанов, Мчатся в ад азиатских дорог. Снова в центре - Центральная Азия. Дикий Запад на среднем Востоке… Ублажая любые фантазии Снова вер и товаров потоки. Не добычу теперь, а подарки К Рождеству, к Наурызу купи. Не страна, а сплошной супермаркет В середине Великой Степи. Покупаем китайскую "сотку", Управляем немецким авто. Дружно пьем кока-колу и водку, Чтобы приняли нас в ВТО, И грешим и гуляем без меры Осушая традиций родник. На обложках лишь власть и карьера, На задворках ютится язык. Прославляя чужие химеры Для склероза мы стали добычей. Забываем свое шежире мы - Наш красивый и древний обычай… Чтоб грехи замолить по канону Вот религий всемирных Дворец. Совершай свой намаз, иль крестись на икону, Медитируй как Будда - мудрец. Только я от канона отлынив, Выйду в степь. На вершине кургана Задохнусь от цветущей полыни, Отыщу дикий куст карагана. Помолюсь Духам предков на совесть, Узелок завяжу, не спеша… Чтобы помнилась тюркская доблесть, Чтоб омылась степная душа. _________________________________________________________________________ 1 Альмания – тюркское название Германии, означающее – далекая, на периферии. Обращение Шалкииз-жырау к Темир-бию с просьбой удержаться от паломничества в Мекку сокращенный перевод Ты с надеждою смотришь на морскую волну Ты готов бросить все и в чужую страну Удалиться, чтобы праведным стать. Забывая про нас, про детей и про мать. Чтобы душу свою от пороков отмыть – Каабу ты решил посетить. Повелитель мой славный, хочешь жить без забот? Хочешь завтра покинуть свой славный народ? Тот народ, что от предков своих получил. Тот народ, ты защитой которому был. Охраняя страну от набегов врагов, Ты как мощный бура, отгонял чужаков. Ты как беркут крылатый – хозяин степей Был грозою для уток и жирных гусей. Как рычание тигра в речных камышах Наводил на врагов ты смятенье и страх. Ты стоял как скала, или горная круча, То как солнце сиял, то был грозен как туча. Хоть ты славный потомок самого Едиге, А покинешь свой юрт - пропадешь вдалеке. Потеряешь все то, что имеешь сейчас. Пропадешь и погибнешь вдалеке и без нас. Да и мы без тебя захлебнемся в слезах. Без тебя не поможет нам наш аруах, Оскудеет природа без солнца и гроз. И Едиль переполнится от пролитых слез. От тоски я завою, одинокий как пес. Повелитель мой мудрый, посмотри на народ. Разве он не достоин твоих ханских забот? Пока душу еще не отнял Азраил. Ты ведь полон могущества, власти и сил… Если выпрямишь все искривленное, И поднимешь упавшего, Если сможешь утешить рыдавшего, И поддержишь того, в ком вера слаба. То Аллахом самим освященная, Возведется в душе Кааба! ___________________________________________________________________ Шалкииз – род. в 1465 г на левобережье Яика. Признан одной из самых ярких и значительных фигур в истории казахской поэзии. Темир – бий Ногайской Большой орды, возникшей на развалинах Золотой орды в междуречье Волги и Яика. Правил в конце XV века. Едиге – могущественный эмир в Золотой Орде. Правил как "серый кардинал" через подставных ханов. Умер в 1419 г.
  23. Alia

    Тюркские мотивы

    Dichters aan het Brabantse hof (1356-1406) 1 50 28-01-1365: ‘Item uni dictori dicto Zegher ex Almania, eodem die, 1 mott. ... zur Geschichte der religiösen Bewegungen im ausgehenden Mittelalter’, ... Вы, наверное, не заметили, что текст был на ЛАТИНСКОМ. Вот еще цитата, см. датировку.
  24. Alia

    Тюркские мотивы

    Уважаемый KK, я проходила по истории племя алеманнов, некоторые мои знакомые потомки алеманнов и до сих пор говорят на алеманнском диалекте. Но слово "almania" не алеманнское и не немецкое. Оно латинское, как это ни удивительно. Слово "Германия" тоже латинское.
  25. Alia

    Тюркские мотивы

    Almania оказывается латинское слово, а не турецкое, как я думала. Quare idem dominus rex Anglie propter accusationes pravas et fictas et querimonias pessimas arrestari fecit in Anglia omnia bona mercatorum de Almania, sic quod prefati mercatores de Almania miserunt ad comitem Flandrie et ad suum consilium, et manifestaverunt eidem domino comiti accusationes et querimonias per mercatores Anglicos ad dominum regem Anglie directas in contrarium mercatorum de Almania, ut predictum est. http://www1.uni-hamburg.de/hamburgisches_u...en/js/js111.htm