проф. Добрев

Пользователи
  • Число публикаций

    916
  • Регистрация

  • Последнее посещение

  • Days Won

    2

Весь контент пользователя проф. Добрев

  1. Плиточная археологическая культура – булгарская, уже имеется развитое коневодство: Ранние плиточные могилы имеют погребальные сооружения с невысокой оградкой-камерой, едва различимой на поверхности. Погребения с каменной наброской, покрывающей оградку, отличаются от всех др. плиточных могил и скорее напоминают карасукские захоронения Юж. Сиб. Под верх. слоем камня вырисовываются верхушки тонких плит из песчаника, базальта, сохраняющие развал на внешнюю сторону. Они входят в состав могильников К. п. м. и дворцовской культуры (Черемхово, Жипковщина на р. Ингода; Ясногорск, Тут-Халтуй на р. Онон; Кия, Гажалга на р. Шилка). Вещевые комплексы сохраняют карасукские черты: массивность ножей, наличие упора, отделяющего рукоятку от лезвия, двустороннее украшение рукояти различным орнаментом. Наконечники стрел 2-лопастные, черешковые и небольшие втульчатые листовидные, зажимные стрелы похожи на сиб. копья с таким же насадом. Очевидно, не случайно основная часть подвесок сопоставляется исследователями с лапчатыми привесками и имитациями в металле изделий из клыков марала. В искусстве К. п. м. (предметы быта и вооружения, конской сбруи, наскальные рисунки) отражены кочевой быт людей и их основные занятия. Художественный стиль получил назв. «звериный» – изображались домашние и дикие животные, хищники в динамике (бег, борьба). В середине II тыс. до н.э. в степях Центральной Азии сформировался кочевой и полукочевой, в зависимости от ландшафтной и климатической обстановки в конкретной ее области, тип скотоводческого хозяйства, связанный с круглогодичным содержанием скота на подножном корму. Вместе с переустройством палеоэкономики произошло формирование новых археологических культур времени развитой и поздней бронзы. Эти важные изменения в хозяйственном и культурно-историческом развитии центральноазиатского населения обозначились в материалах культуры плиточных могил в Восточной Монголии и Южном Забайкалье и культуры херексуров Западной Монголии. Скорее всего процессы сложения этих двух основных культур степной зоны Центральной Азии происходили синхронно. Они формировались на основе культур предшествующего времени: на востоке селенгинско-даурской, а на западе - монгольского варианта афанасьевской культурной общности. Стоявшие за этими культурами древние этнические общности разной расовой принадлежности определяли историческую и этнокультурную ситуацию на обширных пространствах северной части Центральной Азии от Байкала до Гоби и от Хингана до гор Монгольского и Российского Алтая в эпоху бронзы и раннего железа. Примерно в середине II тыс. до н.э. в Центральной Азии после длительного периода аридизации климата наступила фаза некоторого увлажнения климата, продолжавшаяся в течение XV-XIV вв. до н.э. Ее начало совпало, по нашему мнению, с завершением процесса сложения кочевого и полукочевого скотоводства в Центральной Азии. В целом время середины II тыс. до н.э. было весьма благоприятным периодом для социально-экономического развития степного населения Монголии и Южного Забайкалья. Высокая продуктивность степных пастбищ, обильная кормовая база благоприятствовали расцвету культуры плиточных могил и культуры херексуров. Улучшились условия и для развития земледелия. Демографическая ситуация в связи с высокой продуктивностью скота, основного богатства степняков, и более благоприятными, чем в предшествующее время, условиями для земледелия, характеризовалась скорее всего значительным ростом населения. Вероятно и общая культурно-историческая и этнокультурная ситуация для этого времени характеризовалась устойчивостью и стабильностью. Вместе с тем рост материального благосостояния способствовал дальнейшему развитию родо-племенных отношений, появлению социального неравенства и знати, трансформации духовной культуры. Растущие стада скота способствовали этим социальным процессам и, вследствие их легкой отчуждаемости, - росту значения военных набегов с целью наживы, а вместе с тем росту социальной напряженности, повышению роли войны и военного дела в жизни степного населения. Вероятно именно в это время появляется разнообразное боевое бронзовое оружие, известное по многочисленным случайным находкам с территории Монголии и Южного Забайкалья. На петроглифах Монголии в эпоху развитой и поздней бронзы появляются изображения воинов в грибовидных головных уборах с луками и боевыми топорами, изображения боевых колесниц. В соответствии с этими новыми явлениями в социальной жизни растет роль воинов и военных вождей в обществе и, вероятно, к эпохе поздней бронзы у населения культуры херексуров появляется традиция изготовления каменных статуарных памятников в виде оленных камней монголо-забайкальского типа. Наиболее ранние из них по изображениям оружия датируются последними веками II тыс. до н.э., см. сс. 181-190: http://bolgnames.com/Images/GreatWall_2.pdf
  2. Какая вам кража, когда это был конь Тоуманя!? При том хуннуские конники латники, выдержит ли монгольское пони на такое: Когда Маодунь вступил на престол, дунху были сильны и достигли расцвета. Узнав, что Маодунь убил отца и вступил на престол, они отправили гонца сообщить Маодуню, что хотят получить бывшего у Тоуманя коня, пробегавшего в день 1000 ли (400-500 km). Не без оснований считается, что количество воинов примерно соответствует общей численности взрослых мужчин (у хунну: «все возмужавшие, которые в состоянии натянуть лук, становятся конными латниками» [Лидай 1958: 3; Бичурин 1950а: 40; Материалы 1968: 34]). У них нет письменных документов, и [все] распоряжения делаются устно. Мальчики умеют ездить верхом на овцах, из лука стрелять птиц и мышей; постарше стреляют лисиц и зайцев, которых затем употребляют в пищу; все возмужавшие, которые в состоянии натянуть лук, становятся конными латниками.
  3. Вы снова не туда попали! Монгольское пони абориген. Булгары заимствовали коня из индоиранцев, потом селектировали самые лучшие породы, включая и коня шаньюя Багатура, кит. Маодунь, который пробегает в день 1000 ли (400-500 km), а для нужд своей армии китайцы снабжались булгарскими конями: Огромное пространство занимали в бронзовом веке племена близких между собой андроновской и «срубной» культур. Первоначально эти племена обитали в Среднем Поволжье и Южном Приуралье, и культура их была близка культуре племён, оставивших катакомбные и ямные курганы. В начале бродзового века они расселились на восток до Минусинской котловины и на запад до Днепра и низовьев Южного Буга. Племена эти вели уже относительно сложное хозяйство. С одной стороны, у них развивалось скотоводство и, возможно, они первые включили лошадь в число домашних животных сначала как мясной скот, а потом и как транспортную силу. С другой стороны, племена, создавшие «срубную» и андроновскую культуры, гораздо шире, чем их энеолитические предшественники, занялись земледелием. Поскольку „лошадь Пржевальского“, распространенная на обширной територии Восточной Азии, исключается как предок домашней лошади, домашняя лошадь как транспортное животное была импортирована из западных областей Азии, где она и была впервые приручена, очевидно, племенами индоевропейского происхождения. Вместе с „лошадью“ в районы Центральной и Восточной Азии был занесен и весь комплекс ритуально-мифологических представлений о „лошади“ и связанных с ней обрядов, возникших, очевидно, в связи с одомашниванием этого животного. Этим и следует объяснить то разительное сходство комплекса таких представлений, связанных с лошадью, у индоевропейцев и народов, говоривших на алтайских языках [Гамкрелидзе, Иванов 2014, 561]. Надо полагать, что многие идеологические представления о лошади зародились, очевидно, уже сразу после ее приручения и использования в качестве тяглового средства и для верховой езды. Это произошло в Центральной Азии, возможно, уже в конце IV тыс. до н.э., хотя прямых и достоверных свидетельств доместикации дикой лошади в этом регионе пока неизвестно. Но есть косвенные данные, позволяющие предположить, что лошадь наряду с быками уже использовалась в хозяйстве полукочевых племен ранней бронзы, относимых к афанасьевской, окуневской и каракольской культурам Сибири. Так в афанасьевском могильнике Бике I, раскопанном в долине р. Катунь (Российский Алтай), в специально сооруженных ямах с каменной выкладкой найдены захоронения трех черепов лошадей (Кубарев В. Д. и др., 1990, рис.21-24). Учитывая тот факт, что они были обнаружены в кострище вместе с фрагментами керамической посуды и рядом с насыпью афанасьевского кургана, можно сделать вывод о проведении поминального обряда уже в начале III тысячелетия до н.э. Возможно, здесь отмечен самый ранний на Алтае случай использования лошади в качестве жертвенного животного. Вторым важнейшим культурным приобретением афанасьевцев был переход от охоты, рыболовства и собирательства к скотоводству и земледелию. Об этом свидетельствуют остатки мясной пищи, положенной в могилы рядом с посудой. Среди костей домашних животных здесь встречены кости барана (Афанасьева гора, Карасук III, Черновая VI, Усть-Куюм и др.), коровы (Тесь I, Подсуханика, Бельтыры и др.), лошади (Афанасьева гора). Значит, афанасьевцы уже разводили все основные виды домашнего скота. Однако в качестве пищи погребенным клали также часто и мясо диких животных: дикого быка, бурундука, лисицы (Афанасьева гора), зубра (Карасук III). Следовательно, охота у афанасьевцев имела такое же значение, как и скотоводство, которое еще не могло полностью удовлетворить потребности людей. Это был один из начальных этапов скотоводства [История Сибири 2014, 161]. В карасукское время лошадь начинает использоваться для верховой езды. Воины Карасукской культуры были вооружены копьями с бронзовыми прорезными наконечниками и бронзовыми колющими мечами[19] «Из домашнего скота у них более содержат лошадей, крупный и мелкий рогатый скот; частью разводят верблюдов, ослов, лошаков и лошадей лучших пород», [5] — говорится в «Исторических записках» Сыма Цяня: http://bolgnames.com/Images/GreatWall_2.pdf Когда Маодунь вступил на престол, дунху были сильны и достигли расцвета. Узнав, что Маодунь убил отца и вступил на престол, они отправили гонца сообщить Маодуню, что хотят получить бывшего у Тоуманя коня, пробегавшего в день 1000 ли (400-500 km). Маодунь посоветовался с сановниками и все они сказали: «Конь, пробегающий в день 1000 ли, является драгоценным конем для сюнну, не отдавайте его». «Маодунь ответил: «Разве можно жить рядом с другим государством и жалеть для него одного коня», и отдал дунху коня, пробегавшего в день тысячу ли. Лошади [племени] Пу-гу 16* (Bugu) меньше Чжан-и-гу"ских, похожи на Тунло"ских. [Они] постоянно находятся на юге гор Ю-лин-[шань]. Тамга [4] . Лошади [племени] А-де 17*(Ediz) одной породы с Пу-гу"скими (Bugu) лошадьми, находятся на удобных пастбищах 18* к юго-востоку от Мо-хэ ку-хань-шань19*, в нынешнем Цзи-тянь-чжоу 20*. Тамга [8] . Лошади вышеназванных племен - общей породы, но их тамга у всех различны. 16*. Пу-гу 75 = b'uək-kuət [4] . В. Банг (Türkische Turfan-Texte, 2, 5) сближает его с титулом-этнонимом "Бугу" ("Бугуг"). Этот термин был известен у Гуннов и Толесов как военный титул ("главнокомандующий" левым или правым крылом) 76. По мнению исследователей (Г. Е. Грумм-Гржимайло Указ. соч. т. 2, стр. 249, ср. Н. Козьмин, - Д. А. Клеменц и историко-этнографические исследования в Минусинском крае, - Изв. Вост.-Сиб., отд. ИРГО, 1916, т. 45, стр. 48, он сохранился и сейчас в названии рода-кости Бугу в Минусинском крае и рода Бугу в составе современных Киргизов (ср. Я. Р. Винников, Родо-племенной состав и расселение Киргизов. Труды Киргизской археолого-этнографической экспедиции, т. 1, М., 1956, стр., 168 - 169). Локализация Бугу для 8 в. пока не выяснена. Вот основные показания источников о их местонахождении. По тексту Танхуйяо: "y племени Пу-гу учреждено Цзинь-вэй"ское тутукство" (Танхуйяо, цз, 73, стр. 1314, Бичурин,. Указ. соч., т. 1, стр., 303). В Ци-дянь отмечается, что горы Цзинъ-вэй "находятся от Мо (Степи) на севере, отстоят от Шо-фан 77 6олee чем на 5,000 ли. При династии Тан было учреждено Цзинь-вэй"ское тутукство" (Ци-дянь, стр. 546). Таншу помещает Бугу на восточных границах Ба-е-гу (Байырку) и До-лань-гэ (Толенгет) (Таншу, цз, 217 б, стр. 11 б, 12 а, Бичурин, Указ, соч., стр. 344). О местонахождении Байырку см. 6* - 9*. Дополняющее эти известия свидетельство списка тамг о их местонахождении на юге от Ю-лин-шань"ских гор (хр. Хамардаб, восточные отроги Саян) позволяет расположить их в междуречье Чикоя - Хилки, что перекликается с мнением Хэ Цю-тао, паместишего Бугу к северу от гор Кэн-тэ (Хэнтэй) на р. Чу-ку (Чикой) (Шо фан бэйчэн, цз, 32, стр. 10 б). Однако Хэ Цю-тао исходил из сомнительного сходства в звучании слов "пу-гу" и "чу-ку", поэтому его основная посылка не может считаться удовлетворительной. 20*. Цзи-тянь-чжоу 86. По характеристике Ци-дянь округ Цзи-тянь-чжоу "учрежден при династии Тан,. В то время находился на юго-восточной границе провинции Нинся" (Ци-дянь,стр. 1334). Об учреждении области Нин-ся-фу 87 у Эдизов говорит и Ли Чжао-лэ, словарь которого цитируется у Chavannes (Chavannes, Указ. соч., стр. 98). Г.Е.Грумм-Гржимайло помещает округ Цзи-тянь-чжоу в Алашаньских горах и, основываясь на этом, локализует здесь Эдизов (Г.Е. Грумм-Гржимайло,Указ. соч., т. 2, стр. 276). В тексте Таншу (Таншу, цз. 217 6, стр. 6 б) Эдизы упомянуты между Ба-е-гу (Байырку) и Тун-ло (Тонгра) в числе племен, обитавших к востоку (надо: к северу) от Утукунских (Ütükün) гор. В этом же районе находит их Хэ Цю-тао, отмечавший округ Цзи-тянь чжоу на север-западе от племени До-лань-гэ, кочевавшего по течению р. Тун-ло (Тонгра, верхний Чикой). Лошади [племени] Хуй-гэ 34* (Uigur) одной породы с Пу-гу"скими (Bugu). Компактно кочуют на удобных пастбищах к северу от У-тэ-лэ-шань 35*. Тамга [11] [Зуев 2012, 5-21]: http://bolgnames.com/Images/GreatWall_3.pdf
  4. Скажем, вы русский, разве ваши предки не являются русскими, или они папуасы!?
  5. Простите, кажется, уже говорили, повторяюсь, но скажу, что тема выходит за круга моих научных изыскании, т.е. я не знаю!
  6. Интересно будет узнать Истину из последней, т.е. вашей инстанции!??
  7. Сяньби - булгарские сабиры, они сотворили еще более красивые вещи, при том золотые, см. сс. 823-1056: http://bolgnames.com/Images/GreatWall_3.pdf
  8. У вас какие-то превратные представления о монголах. Зачем вы выделили эту часть текста? На что вы указываете? Что монголы "не могут" этого предоставить, что ли? Какой Модун? Имя шанью вообще по-современному правильно будет Модэ (не Маодунь!), что восстанавливается примерно как "ма[к]-да[к]" для Западной Хань. Конечно, что не могут! Видно, вам неизвестны величайшие достижения великих монгольских историков и этимологов, вот это называется шовинизм: Государственность хуннов имеет древнюю историю и традиции, но согласно традициям, установившимся в исторической науке, считается, что история государственности хуннов, а впоследствии и монголов, берет начало с 209 года до н.э., когда на престол государства хуннов взошел старший сын Тумэн-хана - Модун, который и осуществил коренные реформы и изменения в развитии государственности кочевников-хуннов, превратив государство хуннов в могущественную империю, прославившуюся во всем древнем мире. Как отмечают в своих летописях историки и летописцы древнего Китая, государственность гуннов-хуннов являлось более простой по сравнению с другими странами и народами оседлой цивилизации. Другими словами, государственные институты гуннов-хуннов не были громоздкими, и не усложняли жизнь простого народа. Но, тем не менее, государство хунну, имеющее компактную структуру, которое соответствовало кочевому образу жизни, очень хорошо справлялось со своими управленческими функциями, благодаря жесткой дисциплине, порядку и принципам управления. Поэтому некоторые важные признаки и черты, возникшие во время Империи Хунну, были унаследованы возникшими впоследствии государствами кочевников. Модун-хан (174 год до н. э.) управлял своей могущественной империей, разделив её на улусы трёх флангов и 24 крупные административные единицы. Аналогичная структура действовала и в Великом Монгольском государстве. Глава государства также заметил, что ведение хозяйства хунну практически мало чем отличается от сегодняшней жизни монголов. «Не отличается и празднуемый ежегодно монголами национальный праздник Наадам. По мнению ученых, ставка императора Модуна Шаньюйя [по транскрипции Тургуна Алмаса, это имя по-тюркски звучало Батор-тэнгрикут - Н.А.] располагалась в горах Хангай, в бассейне реки Орхон, из чего следует, что хунну – это предки монголов, кочевавшие в самом сердце монгольских земель. Другими словами, Чингис-Хан не основывал свое великое монгольское государство на пустом месте, ибо в те времена были многовековые традиции государственного становления и правления. А если сегодня раскопать захоронения наших предков, в том числе, древние захоронения хунну, то можно обнаружить удивительные, бесценные находки, которые могли бы принадлежат культурному наследию Древнего Рима, Греции, Египта и Ирана. Удивительно, какое культурное наследие оставили наши предки на земле. Монголы должны ценить это, ибо это принадлежит нам, монгольскому народу», - заявил Президент. Модун-хан (174 год до н. э.) управлял своей могущественной империей, разделив её на улусы трёх флангов и 24 крупные административные единицы. Аналогичная структура действовала и в Великом Монгольском государстве. За преголямо съжаление, в този порядък, не е пощаден дори и великият български шаньюй Багатур, кит. 冒頓 Маотунь, уж уйгурската форма на името на когото се извежда от монг. «модон - лес, дерево» (Sic!): Моду. Имя Моду объясняется монгольским словом «модон – лес, дерево» [Лувсандэндэв, 1957, с. 241], на тюркских языках объяснения нет, в том числе и в ДТС: http://bolgnames.com/Images/GreatWall_3.pdf
  9. Лошак, лошадь и осел – какой примитив! И при этом вы хотите убедить всех нас, что „монголь“ Модун „лесь“ совершил следующее: Придя к власти, Модэ выделил в составе гуннской армии 4 конных корпуса, они отличались по масти коней: черная, белая, рыжая и серая. В первые же годы правления Модэ совершил ряд походов против соседних народов. На востоке в 209 г. до н. э. были разгромлены дунху, которым гунны недавно еще сами платили дань. Земля, скот и имущество дунху достались гуннам. Остатки побежденных дунху бежали в Маньчжурию, Монголию и Южное Забайкалье. На западе Модэ совершал походы против племен юэчжи. На юге гунны нанесли ряд ударов по Китаю. В Китае к этому времени пала династия Цинь (в 207 г. до н. э.). После пятилетней свирепой гражданской войны утвердилась династия Хань. Ослабевший Китай не сразу собрался с силами и не мог оказать сильного сопротивления врагам. Гуннам в 204 г. до н.э. удалось снова завоевать Ордос. В 188 г. до н.э. после ряда военных неудач китайский император Гаоцзу вынужден был заключить с Модэ договор о «мире и родстве», выдать за гуннского шаньюя китайскую царевну и, кроме того, обязался ежегодно присылать обусловленное количество дани: http://bolgnames.com/Images/GreatWall_3.pdf
  10. Профанизуете, не надо, насмотрелись, даже надоело.
  11. Не устарели и не устареют, а ваш Старостин откровенный „алтаист“, но не бывает „алтайской языковой семьи“ и все, что он писал, сплошная фантазия (если не понимаете все те языки, будем надеятся, что понимаете по-русски): Во-первых, избыток совпадающих слов сам по себе совсем еще не доказывает родства языков. Например, лексика классического османско-турецкого языка чуть ли не на 90% состояла из персидских слов (которые, в свою очередь, часто восходят к арабскому первоисточнику), и, тем не менее, это тюркский язык, а не индоевропейский. Вопрос доказательства родства языков по существу является не количественным, но качественным. Во-вторых, при помощи компаративистического метода звуковые корреспонденции могут быть установлены не только для изначально родственных слов, но также и для заимствований. Например, для персидских заимствований в турецком можно привести точные звуковые соответствия (в том числе χ > h, а > а, а ^> е и т. д.). Один только Л. Г. Герценберг мог бы ≪молчаливо предположить≫ здесь языковое родство. ≪В свете этого опыта индоевропеистики≫ (стр. 43) в статье оспаривается то мое утверждение (точнее - тот факт), что тюркскому долгому гласному соответствует краткий гласный не только в монгольском (который не знает долгих гласных вообще), но и в тунгусском (в котором долгие гласные есть), а это, в свою очередь, указывает на путь заимствования из тюркского в монгольский и далее - в тунгусский. Можно было бы подчеркнуть, что теория, которой я придерживаюсь, является как бы синтезом старой гипотезы, гласящей, что алтайские языки родственны, и точки зрения Клоусона, утверждающего, что, когда речь идет о тех общих словах в тюркском и монгольском, которые обозначаются как ≪алтайские≫, следует разуметь под ними сравнительно новые (датируемые VI в. н. э.) тюркские заимствования в монгольском. В выдвигаемом мною положении дело идет фактически также о тюркских заимствованиях в монгольском (и о монгольских заимствованиях в тунгусском), но о заимствованиях, относящихся к весьма отдаленным временам и, так сказать, о заимствованиях на уровне праязыков, - как раз именно такие заимствования стоят очень близко к изначально родственным словам. Исходя из этого, можно объяснить, с одной стороны, многие (никоим образом не поверхностные) сходства между алтайскими языками; с другой стороны, получает обоснование и тот факт, что эти языки никак не могут доказательно рассматриваться как родственные, т. е., в противоположность опыту индоевропеистики, родство алтайских языков до настоящего времени оспаривается. В специальном разделе ≪Замечания о родстве так называемых алтайских языков≫ I тома моего труда ≪Turkische und mongolische Elemente im Neupersischen≫ исследуются условия, выполнение которых требуется для доказательства языкового родства вообще; в результате установлено, что алтайские языки не отвечают этим условиям. Таких примеров имеется множество. Именно сюда относится также эвенк., ламутск. batur ≪герой≫ = нанайск. bator, маньчж. baturu <^ прамонг. bayatur. Это монгольское слово нельзя, однако, возводить непосредственно к др.-тюрк. batur u ; напротив, оно восходит к древнему жужанскому (zuan-zuan, resp.-аварскому) титулу, который уже в китайских источниках представлен как слово, состоящее из трех слогов: mo-yo-du. Это слово соединило в себе множество проблем, между тем, как предложенный упрощенный подход не считается со сложным положением вещей. Вообще, все трудности и противоречия, с которыми мы сталкиваемся в этой группе немногочисленных примеров (в частности, почему монгольскому -V'V- в эвенкийском соответствует то -VgV-, то -Ϋ-, то -У-?), не могут быть разрешены средствами прямолинейной гипотезы о родстве алтайских языков. Гибкое учение о заимствованиях, признающее, что заимствования различными ≪волнами≫ в разное время проникали в алтайские языки, представляется здесь более целесообразным и действенным. Отсутствие общих числительных в алтайских языках также не может быть объяснено столь ≪сравнительно просто≫, как это пытается сделать Герценберг (стр. 36). Короче говоря, и здесь мы также должны не довольствоваться несколькими разобщенными сопоставлениями, но, учитывать систему в целом; а такой учет указывает именно на языковые контакты, но не на родственные отношения между алтайскими языками. c) Алтайская морфология дает только ограниченное число точно сопоставимых черт, однако, и это немногое при ближайшем рассмотрении довольно легко может быть истолковано как результат заимствования; d) Если индоевропейские языки, которые действительно родственны, обнаруживают тем большее сходство между собой, чем хронологически глубже они прослеживаются, то в алтайских языках все как раз наоборот. В настоящее время тюркский и монгольский языковые типы весьма схожи; однако, в более ранние периоды эти языки обнаруживают очень различные системы (например, в глаголе, в области согласования), которые впоследствии претерпели явственную вторичную к о н в е р г е н ц и ю. f) Можно показать, что тюркский и монгольский имеют много общих черт; точно так же много общих черт у монгольского и тунгусского. В то же время у всех трех групп в совокупности — у тюркского, монгольского и тунгусского — таких общих черт существует мало; более того: между тюркским и тунгусским, при условии исключения монгольского, и вовсе нет общих черт (соответственно очень немногочисленны в них фонетически и семантически схожие слова, которые легко могут быть объяснены как результат случайного совпадения — точно так же, как, например, нижеследующие: монг. ах ≪брат≫, abu ≪отец≫ = араб, αχ, abu, коптск. soine = нем. Scheune ≪сарай≫, произносится [soine], греч. pente ≪пять≫ = индейск. [йемез] penta). Этот факт не может быть достоверно объяснен с помощью гипотезы, сходной с индоевропеистской теорией волн (которая в настоящее время уже устарела, и имеется в виду только тохарский). Напрашивается иное объяснение этого факта: тюркизмы проникали в монгольский; тунгусский заимствовал ряд слов из монгольского, причем среди монгольских заимствований есть и такие, которые в монгольский проникли из тюркского; что же касается тюркского и тунгусского языков, то они в более древние периоды не имели никаких контактов. g) Общие алтайским языкам слова, обозначаемые как изначально родственные, часто обнаруживают специфические диалектные черты, что заставляет предполагать заимствование из определенных контактировавших диалектов. Недостаточным для сложения такой ситуации кажется и неоднократно отмеченное в раннесредневековых источниках политическое господство тюркоязычной среды над монголоязычной (скажем, зависимость шивэй или киданей от тюрок, отмеченная в «Таншу»). Правдоподобным объяснением представляется только длительное двуязычие народов монгольской группы, сложившееся в условиях ассимиляции предшествующего им тюркоязычного населения - раннесредневековых аборигенов нынешней Монголии и смежных с нею земель. Такое наслаивание языков, происходившее с расселением прежде лесных верхнеамурских монголоязычных племен в новых для них природных условиях степей Центральной Азии, в наибольшей мере проясняет социальную природу лексических параллелей, прослеженных во всех тематических разделах и, прежде всего, массовые заимствования природно-географических и хозяйственных тюркских терминов в монгольские языки. Сознательная политическая преемственность средневековых монголоязычных государств от каганатов тюркоязычных народов привела к восприятию соответствующей лексики, включая титулатуру. Именно «такое смешение неродственных языков, когда не остается непроницаемых сфер и когда практически трудно разграничить свое и чужое возникает при языковой ассимиляции населения. Обратное воздействие - из монгольских языков в тюркские - приобрело значительные масштабы лишь вслед за событиями XIII в. [Дёрфер 1972, 51-66].
  12. Нет, прежде Дыбо были и остаются Клаусон и Текин, но не как доказательство тюркоязычия вообще, а как доказательство булгароязычия хунну/сюнну, а ваши „придирки“ очень неосновательно-некорректные, при том ваши аргументы суть коммиксные исторические романы(1) и (2) изолированные глосы не стоят ничего, когда они оперируют регулярными фонетическими законами в области Тюркологии: Of these peoples mention must first be made of the Huns. I imagine that all Turcologists accept Professor Pritsak’s contentions in his recent book Die Bulgarischen Fürstenliste und die Sprache derProtobulgaren (Wiesbaden, 1955), that the Hsiung-nu of the Chinese histories were, broadly speaking, the ancestors of the European Huns, and the European Huns the ancestors of the Protobulgars. This does not of course necessarily imply that the Hsiung-nu, the Huns and the Protobulgars were pure and homogeneous racial groups and that no additional Turkish or foreign elements were incorporated in these peoples in the course of their long wanderings, or even that they necessarily retained their original language, subject of course to inevitable wear and tear; but there is a very strong presumption amounting almost to certainly that modern Chuvash is a direct descendant of ancient Bulgar; Bulgar, in its turn, a later form of the language of the Hsiung-nu. If so, that language must have been an early form of Turkish, and this seems to be confirmed by the scanty and obscure remnants of it (words, titles and phrases) preserved in the Chinese records. These are so distorted that it is hard to make anything of them, but they clearly contain some words which were later Turkish, like teŋri ‘heaven’ and the title of the supreme ruler, shan-yü, which is almost certainly yavğu in an earlier form, probably ḏavğu. And so it is a reasonable hypothesis that the Hsing-nu were the ancestors of the Turks and their language an earlier form of Turkish; and as a result we can use the information about the Hsiung-nu in the Chinese records of the 6th century Turks as far back as those records will take us [Clauson 2014, 178-179]. İlk olarak, bu çalışmaya dâhil edilen ve bu çalışmanın dışında bırakılan Türk dillerini kısaca özetlemeliyim. Ben, Dr. Pritsak'ın Die Bulgarische Fürstenliste und die Sprache der Protobulgaren, (ileride‚ Pritsak 1955 şeklinde anılacaktır) adlı kitabında ifade edilen, Hunların bir çeşit erken Türkçe konuştuklarına dair görüşünü kabul ediyorum; fakat Hunların konuştuğu dil hakkındaki bilgilerimiz oldukça belirsiz ve şüpheli olduğu için, bu dili çalışmanın sınırları içerisine dâhil etmedim. Ayrıca, Proto-Bulgarcanın, Hun dilinin daha sonraki bir biçimi ya da büyük oranda, batıya gerçekleşen Hun hareketlerini şekillendiren Türk boyunun diliyle yakından ilgili olduğu ve Çuvaşçanın, Proto-Bulgarcanın sonraki biçimini oluşturduğu yönündeki görüşlerini de kabul ediyorum; fakat Çuvaşçayı, Türkçenin konuşulduğu esas bölgenin hayli dışında kalması nedeniyle, bu çalışmanın dışında bırakıyorum [Clauson 2013, 177]. …Turkish *kurlağçi from (11th century Khakani) kurşa:ğ „belt”, which would be *kurlağ in an „l/r” dialect of Turkish… [Clauson 2009, 116-121]. Of these peoples mention must first be made of the Huns. I imagine that all Turcologists accept Professor Pritsak's contentions in his recent book Die Bulgarischen Fürstenliste und die Sprache der Protobulgaren (Wiesbaden, 1955), that the Hsiung-nu of the Chinese histories were, broadly speaking, the ancestors of the European Huns, and the European Huns the ancestors of the Protobulgars. …modern Chuvash is a direct descendant of ancient Bulgar; Bulgar, in its turn, a later form of the European Hunnish; and that, in its turn, a later form of the language of the Hsiung-nu [Clauson 2014, 178-179]. The Turkish languages can be divided into two main groups distinguished not by differences of vocabulary-even to-day, when later accretions have been stripped off, all the Turkish languages prove to have much the same basic vocabulary (numerals, pronouns and a number of common nouns and verbs)-but by differences of pronunciation, the most obvious of which are that in one group of languages, which we can call for the sake of convenience the “standard languages,” ş and z are common basic sounds, while in the other group, which we can call the “l/r languages,” these sounds do not exist as basic sounds but are represented by l and r respectively in words which contain ş and z in standard Turkish. It is clear that the separation into these two groups took place a very long time ago. It has been suggested by the proponents of the Altaic theory that the Turkish l/r languages are “older” than the standard languages and that in the Proto-Altaic language there were no such sounds as ş and z, but that there were two l sounds (l1 and l2) and two r sounds (r1 and r2), that in Mongolian and some Turkish languages both l1 and l2 became l and both r1 and r2 became r, while in the remaining Turkish languages l1 became l, l2 ş, r1 r and r2 z. This rather preposterous theory seems to be based on nothing more solid than the facts that the earliest Turkish loan words in Mongolian were borrowed from an l/r language and that ş and z are not basic sounds in Mongolian. It is in fact not possible to adduce any convincing reason why some “Proto-Altaic” words containing l and r should have passed down both to Turkish and Mongolian with these sounds unchanged, while in other words these sounds changed, l to ş and r to z, in some words passed down to some Turkish languages, while they passed unchanged down to other Turkish languages and Mongolian in these words. Our knowledge of l/r Turkish is so fragmentary and discontinuous that it is better not to attempt to trace its history in detail, remarking merely that the difference between l/r Turkish and the standard languages was primarily in the pronunciation of certain sounds and probably only to a small extent in matters of word structure, grammar and vocabulary; what is said below about the general structure of standard Turkish is equally applicable to l/r Turkish [Clauson 2017, 22-27]. Ligeti'nin bu itirazına şöyle yanıt verilebilir: Bir kez *l-ş değişmesi bütün lehçelerde meydana gelmiş değildir. Bu değişme yalnızca Ana Türkçede olmuş, batıda konuşulan Kuban, Tuna ve Volga Bulgarcaları ile bugünkü Çuvaşçanın atası olan Bulgarcada *l sesi > lʹye değişmiş ve l¹ ile bir ve aynı olmuştur. Bu nedenle, Doğu Hunca adı verilen Ana Türkçenin konuşulduğu doğu bölgelerinde de *l > ş ses değişmesine uğramamış Ana Bulgarca türünde l- ve r- lehçeleri var olabilir. Kuzey Çinʹde devlet kuran T’opa ya da Tabgaçların dili de büyük bir olasılıkla bir l- ve r- lehçesi idi (bk. Clauson, ‘Türk, Mongol, Tungus’, Asia Major, VIII, s. 116). lʹ > ş ses değişmesinin 4. yüzyıldan önce, örneğin Milat sıralarında gerçekleştiği düşünülüyorsa, 4. yüzyıl başlarında Doğu Huncanın konuşulduğu bölgelerde, özellikle kuzey Çin’de, z- ve ş- lehçeleri yanında Ana Çuvaşça ya da Ana Bulgarca tipinde r- ve l- lehçeleri de var olmuş olabilir (T. Tekin): http://bolgnames.com/Images/GreatWall_3.pdf
  13. Плохо сказал, в древне-китайских летописей имеется слово фу-ли, булг. бьори, из востиран.
  14. Кто и каким путем доказал, что он индоевропейский, цитируйте, пожалуйста, научную публикацию.
  15. Уже обсудил, посмотрите хоть бы на библиографию: http://bolgnames.com/Images/GreatWall_3.pdf
  16. Очень просто, прото-булгары заимствовали аффикса у восточных иранцев после отделения от прототюрков и позднее передали его соседным монголам, но точнее, он перешел к монголам в условиях внутренне-интегративных контактах.
  17. Хорошо известно, собствено монгольское массовое самозаблуждение, но и тем хуже - наглая кража: http://bolgnames.com/Images/GreatWall_3.pdf
  18. Назовите имена лингвистов, которые занимаются этой чепухой?
  19. Я не сказал, а доказал, разработывая соответствующую этимологию, а где ваша монгольская этимология?
  20. Лексема gut „сын“ - индоиранское заимствование в булгарских языках: Индоиранският произход на българския теоним Täŋri се съгласува и потвърждава и от пак индоиранския произход и на втората съставка, бълг. *gut 孤塗/ 孤涂 „son“, тук под формата gutu със собствено българското притежателно окончание 3. л. ед.ч., от добре известната формула епитет на българските императори в Централна Азия: Chengli gutu shanyu 撐犁孤塗單于/撑犁孤涂单于, която очевидно-безспорно следва да се преведе като „Императорът син на Тенгри“. В теолого-концептуален план тази формулировка има своите корелации в редица ирански и индийски езици. А като цялостно единство от форма, значение и понятие-концепт тя преминава и се заема в синхронните или по-късни съседни китайски, тюркски, монголски и др. езици именно и единствено от българските диалекти и езици: This remarkable similarity extends to sacral kingship. The first two aspects of Steppe kingship summarized by Jean-Paul Roux based on the Orkhun (Orkhon) inscriptions are none other than (i) Le kagan vient du del, and (ii) Le kagan possede un mandat celeste ((i) The Kagan comes from heaven, and (ii) The Kagan owns a heavenly mandate). There would seem no better synopsis than these two points in describing the Chinese "son of heaven" ever since its inception, interestingly, after the Zhou conquest. This raises a question of whether this extraordinary similarity was due to Chinese influence on the Steppe. After all, the Han shu (94a.3751) recorded that the Xiongnu called their ruler Chengli gutu shanyu 撐犁孤塗單于/撑犁孤涂单于, with the interpretation that Chengli (i.e. Tengri) meant "heaven" and gutu 孤塗/ 孤涂 "son", seemingly a perfect translation of the Chinese "son of heaven". But there are two major obstacles to this hypothesis of Chinese influence. The first one is that the Han shu interpretation of the Xiongnu (Hun's or Hunnic) "son of heaven" is a solitary case not repeated by any other sources. The word gutu, allegedly meaning "son", has no acceptable Altaic cognate ("Gutu" does not have Türkic cognate for "son" because it is not "son", it is "blessed/sanctified/consecrated"). This in turn has forced Pulleyblank to look at some extinct or near-extinct Yenissei languages exemplified by the Ket for a possible solution, which does not sound very convincing either. In fact, a Western Jin scholar Huangfu Mi 皇甫謐 (215-282) consulted his Xiongnu (Hunnic) slave on this title, and the slave's answer was simply: "chengli means tianzi". This is certainly consistent with the direct use of Tängri as "Qaghan" (Kagan) in Old Turkic as mentioned earlier. 143 Edwin G. Pulleyblank, "The Consonantal system of Old Chinese: Part II", Asia Major, n.s. IX (1963), pp. 206-265. In fact Pulleyblank could not find anything acceptable in the still-living Yenissei languages, which generally have a fyp root for "son". In the end, he was forced to identify the word bikjal "son" in the extinct Arm language as the cognate to gutu, whose Han-time pronunciation was reconstructed by him as *kwah-δah. He alleged that "bi appears to be a prefix added to nouns of relationship ..." In my opinion, a much better correspondence in this direction can be found in the Sanskrit term kudaka "child", New Persian kudak "id.", Tamil kura "young", Santali kora "boy", with the reconstructed ancient Iranian form *kuδak or *kuδag. For these Indo-Iranian words, see Hans-Peter Schmidt, "An Indo-Iranian etymological kaleidoscope", in Festschrift for Henry Hoenigswald, ed.G. Cardona and N. H. Zide, (Tubingen, 1987), pp. 355-362. This observation is supported by a Tang huiyao 唐会要/唐會要 entry of year 664 in which a Turk chief told Emperor Gaozong 唐高宗 that a Shanyu (interpreted as Qaghan (Kagan) from the context) was tianshang zhitian 天上之天 "heaven above heaven". This fact, namely the absence of "son of heaven" constructs in Old Turkic titulary, is also reflected in the Chinese literature. To my knowledge, the only case the title tianzi was used directly to refer to a Turk Qaghan (Kagan) is in Sui shu (84.1868), which according to Pelliot must be a rendition of tänritäg "heaven-like". In fact, even this Sui shu title starts with the phrase congtiansheng 從天生/从天生 "born from heaven". The most interesting case of translating an Old Turkic "born from heaven" title is an entry in Zizhi tongjian in 714, 152 in which the Turk Qaghan (Kagan) Mochuo 默啜, in a marriage proposal to Emperor Xuanzong, called himself tianshangde guobao tiannan [] which Pelliot has translated as "[le qaγan qui] a obtenu au Ciel la recompense, fils du Ciel" ([the qaγan who is] awarded by Heaven, son of Heaven). 153 This rendition not only demonstrates the influence of Buddhism among the Turks but also helps illuminate the Jiu Tang shu (194a.5177) interpretation of the title of Mochuo's grandnephew Dengli 登利 (aka 登里), a prevailing Tang transliteration of Tängri, as guobao 果報 "retribution", which has puzzled Pelliot. The rendition tiannan 天男 also reflects the effort by contemporary Chinese translator(s) to preserve the distinctness of the Turkic sovereign title in contrast with the Chinese tianzi, an apparent difference also noted by Pelliot who admitted being uncertain about the Turkic original. The title of the Uighur Qaghan (Kagan) Tianqin 天親 "related to heaven" 155 is another example. It is also striking to see the title Tiankehan 天可汗 "Heavenly Qaghan" used at least four times in the Chinese portion of the trilingual Qarabalghasun inscription to refer to the Uighur Alp Bilgä Qaghan (Kagan) (reign 808-821) or his predecessor. In view of the evidence given above, I contend that the Xiongnu (Hunnic) title chengli gutu may represent not the uniquely Sinitic genitive form "son of heaven", but the much more common verbal-phrase or other similar theophoric constructs meaning "god-given", "god's gift" etc., attested in almost all Old World civilizations except early China (Ptolemy noted Huns and Ases in Balkans area in the beginning of the 2nd c. AD; the Türkic control of the Balkans lasted until 12th c. AD; however, the Slavic theophoric names in the Balkans appeared only after the Türkic conversion to Christianity in the 9th c. AD; the fact that during their millennia-long cultural control the Türks did not introduce theophoric names indicates their absence among the European Türks; the first literary reference to a name "Bogdan" = "God-given" comes from the 14th c.). This contention is consistent with not only the existing Altaic data and the difficulty in finding a "son" cognate to gutu, but also the observation of the heavy Indo-Iranian (A reference to Sogdian; the Sogdian and Persian loans from Türkic are routinely ascribed to Indo-Iranian languages without proper linguistical analysis, examples see A. Dybo "Linguivistic contacts of Early Turks") elements in the Xiongnu (Hunnic) confederation. The second obstacle to attributing the Steppe sacral kingship to Chinese influence is in my view the ample data, even in Chinese sources, showing the Steppe kingship to be a heritage distinct from the Chinese "son of heaven" tradition since the Qin-Han era. Nowhere was this separate heritage manifested more predominantly than the proliferation of the title Tianwang 天王 "heaven-king" among the "Barbarian" regimes in northern China after the collapse of the Western Jin 晉. Given all the evidence, especially the Northern Zhou Tianwang Xuandi's self designation, a Western Jin Xiongnu slave interpreting chengli as tianzi and a Turk chieftain calling Shanyu/Qaghan "heaven above heaven", I submit that Tianwang was the Chinese translation of none other than the "Barbarian" heaven-god Tängri throughout the entire period. Despite an independent tradition of the Steppe sacral kingship, at least by the time of the medieval "Barbarian" invasions, its strong similarities to Chinese "son of heaven" heritage are too evident to ignore. In my view, a common yet remote origin of both traditions is the best interpretation to accommodate this striking parallel. The late Joseph Fletcher was perhaps the most vocal in this regard: My working hypothesis is that the idea of a single universal god and a related concept of universal dominion stemmed from the early Aryans and remained in the steppe with those who remained there (Scythians, etc.). Those who entered Iran and India carried it with them, whence it reached the Near East (Jews, Christians, Muslims), Greece (Alexander), and the Romans (one God, one world, one religion, one empire). The "son of Heaven" and "mandate of Heaven" concepts would have reached China either from the steppe nomads or from Iran or India (Asoka). Fletcher's sweeping conjecture, while ingenious, is nonetheless troubled by anachronism and contradictions. I only see evidence for a common origin between the Altaic and Sinitic forms of heaven-worship and sacral kingship, which might have contained some early Indo-Iranian elements, but is still far from the all-inclusive Indo-European origin of monotheism including Judeo-Christianity Fletcher had espoused. One may not infer too much from the tendency of the medieval northern "Barbarians", in order to justify their many non-Han policies and acts, to claim these traditions from China's antiquity. 181 This kind of claim is included incidentally the Northern Zhou's adoption of the Tianwang title and many other alleged old (Western) Zhou institutions; 182 and is consistent with the general propaganda by the "Barbarians" to identify themselves as the descendents of legendary Chinese sage-kings and/or famous ancient Chinese persons to legitimize their rule of the Central Kingdom. But it is also true that the very first "Barbarian" conquest that introduced the sky-god, the "son of heaven" and the "mandate of heaven" in China served as a convenient precedent for the medieval "Barbarian" conquerors whose kingship was based on almost identical notions. This can hardly be considered a pure coincidence. This accordance in my view strengthens the thesis suggested earlier in this article that the early Zhou people had a partially "Barbarian" origin and some of their cultural traditions were shared by many later Steppe groups. This proposition offers a natural explanation for the striking similarity regarding the sky-god and sacral kingship between the Sinitic and Altaic civilizations. As a final note on a possible Indo-Iranian role in the Sinitic conception of sacral kingship, let us observe that the Zhou sky-god Tian or its more complete form Haotian is etymologically built upon the Shang pictograph da "big", "great", "big man", as discussed earlier. There is a certain echo of this construct in the ancient Greeks' mixing up the Iranian baγa with μeγa as noted in an earlier footnote. Contrary to Fletcher's sweeping hypothesis about a common Indo-European origin of the sky-god and sacral kingship in Eurasia, the Chinese "son of heaven" actually reveals a unique trait of the Chinese civilization, distinct from all other major Old World cultures, Indo-European in particular, namely the absence of theophoric personal names. In sharp contrast, all other major civilizations in the Old World have each had a rich tradition in theophoric names. This marked difference between China and all other Old World civilizations no doubt is also related to the lack of a strong religious tradition in the Central Kingdom. The simple fact is that from the very beginning until the introduction of Buddhism, theophoric personal names had never been attested in China. For a very long time, tianzi "son of heaven" remained the only theophoric appellative in the Central Kingdom, and as such a rather unique construct shown by the rarity of the -puthra theophoric name in Indo-Iranian cultures as examined earlier [Chen 2017a, 6-15, вж. и срв. Roux 2017_1, 54-67; Shaughnessy 2017, 7; ДТС, 544-545, срв. Шервашидзе 2015, 83; Alyılmaz 2014, 41-42; Chen 2017a, 5-12; Tόth 2010, 47; EDALng, 1402]: http://bolgnames.com/Images/GreatWall_3.pdf
  21. Сяньби - булгарские сабиры, а табгач, кит. тоба - ветвь сабиров: The Tuoba 拓跋 (Taghbach, Taɣbač, in Europe known in the inverted form Tabghach, Tabɣač) were a branch of the steppe federation of the Xianbei 鮮卑, and their rulers used the name of the tribal group as their family name. The ruling family founded the Northern Wei dynasty 北魏 (386-534, also called Later Wei dynasty 後魏) that ruled over more than hundred years over northern China. 4) В западных летописях встречаются названия 14 гуннских племен, похоже, всем им можно найти соответствия в китайских хрониках. Большинство из них - племена из сяньби, некоторые - племена, покоренные сюнну: (12) Sabiroi - Сюбу[sio-pok], или просто транслитерация Сяньби[sian-pie]. Выше названные 8 - возможно все были племенами Сяньби. Перечисленные за ними китайские названия можно найти в записях "Вэй шу: Гуаньши чжи"(История Вэй: записи фамилий чиновников) в главе "Нажу чжу син" [Тайшан 2012, 24]. Chinese official historiography of the ancient and early medieval period used two generic designations for «barbarians» to the northwest: Hsiung-nu and Tung Hu. The Tung Hu or «Eastern barbarians» were known from the third century B.C.E., and later developed two branches: the Wu-huan, first mentioned in 78 B.C.E., and the Hsien-pi, documented from 45 C.E. Chinese historical phonology, which is now a precise and reliable discipline [9], allows us to reconstruct the ancient pronunciation of the two designations: these are *ahwar (= Avar) for the Wu-huan, and *säbir, säbär (> Sibir, hence Siberia) for the Hsien-pi [10] [Pritsak 2009, 2-3]. ...and the Proto-Mongolian Säbirs (Hsien-pi = Σάβιροι) [Pritsak 2013, 9-10]. Doğu Avrupa'ya gelmiş Ogur boylarından Sabirler önemli bir yer tutmaktadır. Bunların adı Orta Asya’da yaşadıkları zaman Çin kroniklerinde kaydedilmiştir. Uzmanlar Çin kroniklerinde Syanbi (hianbi, śjä-bi) biçiminde kaydedilmiş etnonimi Bizans kaynaklarındaki σαβιρ biçimiyle aynı olduğunu düşünmektedirler [Yegorov 2014, 4640]. I discussed the l/r languages at some length in The Turkish elements in 14th Century Mongolian and Turk, Mongol, Tungus and shall return to that subject in Chapter XI. The first traces of such a language seem to be found in the Chinese scriptions of native words in the original (Tavgaç) language of the rulers of the Northern (or Yüan) Wei dynasty. These words can be dated to the fifth century. The first layer of Turkish loan words in Mongolian was borrowed from an l/r language, I have suggested this same Tavgaç language, at about the same date. The Tavgaç, the earliest tribe known to have spoken an l/r Turkish, were “descendants” of the Hsien-pei. It is possible therefore that the earliest l/r language developed its peculiarities, if not when the Hsien-pei cut themselves off from the rest in the third century B.C., at an even earlier period when the Tung Hu were living somewhat isolated from the rest. Be that as it may, it is reasonably clear that by the fifth century A.D. and probably some centuries earlier there were two Turkish languages, an early “standard” language, for which it would be more prudent not to suggest a name, since there are so many possibilities, and an l/r language which for want of a better name we can call Hsien-pei or Tavgaç [Clauson 2017, 22-24]. Специално савирският език си е чист прабългарски език, при който e налице и ламбдаизъм – alçın (T. Tekin), а в предисловие е запазено тюрк. *d, например табг. d'amçin (T. Tekin), докато в средисловие е съхранено тюрк. *t, което в огузотюркските езици например преминава в *й. Това най-добре се забелязва при съотнасяне на прабългарското по произход унг. kút „кладенец; яма” (Ив. Добрев) със засвидетелстваното в древнокитайските летописи и заетото още и в монголския праезик (А. Дыбо) сянб. *kituγči „убиец“, производно чрез деятелния суф. -či от именната основа *kituγ „убийство“ на гл. *kit- „сека; коля; убивам“ и със съответствия в огузотюркските езици, например, тур. kıymak „рубить, резать; губить, убивать“ [TRSz, 547]. Савирски по произход и принадлежност са и някои роднински названия в китайския език от времето на династията Танг на савирите тоба (G. Clauson; S. Chen). Тези роднински имена обаче в никакъв случай не са алтайски или монголски, а единствено и само български. Савиро-тобаски по произход и принадлежност са и думи, титли и имена като k’o-po-çėn < *k’âpâkçin „kapı muhafızı, kapıcı“ = T’o-pa *kapagçın; с китайската си по произход основа, pi-tė-çėn < *pyi/b’yi-tik-çin „yazıcı“ = T’o-pa *bıtıgçın; с китайската си по произход основа, hsien-çėn < *ğam-çin „atlı postacı, ulak“ = T’o-pa *d’amçin, camçın = Çağ. Osm. yamçı ay.; hu-lo-çėn < *ğuo-lâk-çin „hükümdarı silâhla donatan, kuşatan görevli, teçhizatçı başı“ = T’o-pa *kurlagçın < *kur+la+g+çın = ET kur „kuşak“, Ana Türkçe *kurla- „kuşandırmak“; ho-la-çėn < *ğat-lât-çin „süvari“ = T’o-pa *hatlagçın = ET atlıg, atlag „atlı, süvari“; muh-kuh-lü (lâkap) „kabak başlı, dazlak“ = T’o-pa *mukur, *mukun ya da *mukulig = Mo. muqur „kör, küt (bıçak vb.); boynuzsuz, kuyruksuz; yuvarlak“; a-çėn < *a-çin „T’opa sarayının mutfak kısmı“ = T’o-pa *aşçın ya da *alçın = ET aşçı и др. [Tekin 2010, 24-32]: http://bolgnames.com/Images/Xiongnu.pdf http://bolgnames.com/Images/GreatWall_1.pdf http://bolgnames.com/Images/GreatWall_2.pdf http://bolgnames.com/Images/GreatWall_3.pdf http://turkologiya.org/saylar/2015-4/2015-4-6.pdf
  22. Лексема tägin не монгольская, а китайская по происхождению, откуда в первые заимствовалась в булгарских языках, и в частности в табгач-сабирском языке, кит. тоба-сяньби, и через них в других тюркских и монгольских языках: 31. тюрк. tegin 'принц' < кит. tek in /38/ 'знатный человек' (Ramstedt, 1951) [Баскаков 2010, 4]. 2. tägin ≪наследный принц, принц крови≫. Как Г. Дёрфер [1, с. 541], так и Дж. Клосон [6, с. 483] сходятся в том, что это слово следует признать заимствованием из неизвестного дотюркского источника. Учитывая китайское происхождение прочих титулов верховной тюркской знати (χаγап, χап, bäg), мы хотели бы и для tägin предложить китайскую этимологию. Как семантически, так и по форме, тюрк. tägin хорошо соотносится с кит. {6) dàchén ≪большой чиновник≫ (вопреки китайско-русским словарям, по сообщению С. Е. Яхонтова), ср.-кит. dầj-ʒin, поздне-др.-кит. *daj-gin. В цитировавшейся выше работе Э. Дж. Пуллиблэнк [10, с. 257] предложил идентифицировать тюрк. tägin с гуннским титулом (7) túqi, ср.-кит. (по С. А. Старостину) do-gi, поздне-др.-кит. (по нему же) *dā-gi. Нам эта гипотеза представляется весьма вероятной. Учитывая возможность утраты носового в гуннской форме (см. выше с χаγап), следует реконструировать гуннской прототип в виде *dā(j)gἴ, что хорошо соотносится с предполагаемым нами китайским прототипом *dằj-gin. Следует отметить, что при заимствовании китайской титулатуры через посредство сюнну в тюркском происходило (в этом случае, как и в случае с χаγап) функциональное ≪возвышение≫: термин *jwājwā, означавший в языке сюнну правителя ниже рангом, чем шаньюй, стал титулом верховного правителя; титул * dằj-gin, означавший в китайском высшего чиновника, превратился в тюркском в титул наследного принца. Только титул (8) *pậik, означавший в китайском правителя 3-го ранга, сохранил свое значение и в тюркском [Шервашидзе 2015, 85, вж. и срв. Bailey 2011, 33-34]. Тегин: 直勤 (Boodberg 172) Иероглифы 1. 直, совр. кит. zhi, др.-кит., класс. кит. d(h)rək, ЗХ, ВХ d(h)ək, ПДК d(h)ik, ср.-кит. dik ‘прямой’ (Karlgren 0919 a). 2. 勤, совр. кит. qin, др.-кит., класс. кит., ЗХ, ВХ ghən, ПДК ghin, ср.-кит. gin ‘прилежание’ (Karlgren 0480 x). Предполагаемое чтение: ПДК d(h)ik ghin. Распространенный компонент имен табгачских принцев. По-видимому, правильно отождествляется с тюрк. tegin (орхон., др.-уйг., чаг., ст.-кыпч. - EDT 483), титул сына или внука кагана, «принц». Слово общепринято считается дотюркским субстратным, см.: TMN II 533-535. Встречается в хотано-сакских и согдийских текстах (хсак. digyina, согд. tykyn, ср.-перс. (Махр Намаг) ţkyn - Bailey 1939, 91). Дун.-булг. τικεινος. Различные внешние этимологии рассмотрены Дёрфером; нет оснований для предпочтения какой-нибудь одной из них. В монг. фиксируется с п.-монг. tegin (см. TMN II 537) [Дыбо 2014, 194]: http://bolgnames.com/Images/Bagain.pdf
  23. Конкретнее, где точно ваши возражения, а притворятся в дурака каждый умеет.
  24. Жужанье – булгарские авары, кит. ухуань: Let us first deal, if only briefly, with the vexed question as to whether the European Avars were identical with the East Asian Jou-jan of Chinese sources. Chinese official historiography of the ancient and early medieval period used two generic designations for «barbarians» to the northwest: Hsiung-nu and Tung Hu. The Tung Hu or «Eastern barbarians» were known from the third century B.C.E., and later developed two branches: the Wu-huan, first mentioned in 78 B.C.E., and the Hsien-pi, documented from 45 C.E. Chinese historical phonology, which is now a precise and reliable discipline [9], allows us to reconstruct the ancient pronunciation of the two designations: these are *ahwar (= Avar) for the Wu-huan, and *säbir, säbär (> Sibir, hence Siberia) for the Hsien-pi [10] [Pritsak 2009, 2-3]. Авары, этноним. Pulleyblanc 1962, 242 предполагает, что авары говорили на языке монгольского типа, на том основании, что в транскрипциях поздней Хань появляется много случаев употребления kh и th; аргумент, конечно, неубедительный: почему не иранцы? Почему не ветвь тюрок с оппозицией «придыхательный-непридыхательный», как в тофаларском? Иероглифы: 1)烏, совр. кит. wū, др.-кит., класс. кит., ЗХ, ВХ ʔā, ПДК ʔō, ср.-кит. ʔo ‘ворон; ворона; черный; вороной’ (Karlgren 0061 a–c); 2) 垣, совр. кит. yuan, др.-кит. w(h)ar, класс. кит., ЗХ, ВХ, РПДК w(h)an, СПДК, ППДК w(h)ən, ср.-кит. wən ‘стена’ (Karlgren 0164 m). Действительно, читается примерно ʔā-w(h)an, т.е. (x)awar. [10] [Дыбо 2013а, 81]. Avar'lar ilk olarak 558'de Alan'lara komşu bölgelerde Kafkasya'ya girmişler ve - anlaşıldığına göre - kısa bir süre sonra da Un-İġur'lar, Zal'lar(?) ve Savır'lara karşı bir zafer kazanmışlardır. Avar'ların batıda aniden ortaya çıkışları, doğuda Jouan-jouan [Rú-rú] imparatorluğunun T'ou-kiue [Tū-jué] ve Çinliler tarafından 551-555 yıllarında yıkılmasını yakından izliyordu; bu da onların Jouan-jouan'lar [Rú-rú] ile özdeşleşmesi için bir gerekçe daha sağlamıştır [Hamilton 2015, 210]. Жужа́ньский кагана́т (монг. Нирун, кит. упр. 柔然, пиньинь: Róurán, палл.: жоужань, кит. упр. 蠕蠕, пиньинь: Ruǎnruan, палл.: жуаньжуань, кит. упр. 芮芮, пиньинь: Ruòruo, палл.: жожо, кит. упр. 茹茹, пиньинь: Chuòchuo, палл.: чочо, кит. упр. 蝚蠕, пиньинь: Rúruǎn, палл.: жужуань и др.) - государство кочевых монголоязычных народов, которые господствовали в степях северного Китая в промежутке между исчезновением хунну в IV веке и подъёмом Тюркского каганата в VI веке. Религия - шаманизм. Придворный историк династии Северная Вэй сообщает, что господствующее племя представляло собой ветвь сяньби. Распространена точка зрения, что откочевавшие в середине VI века в степи Европы авары являлись частью жужаньской конфедерации. В 402 году правитель жужаней первым среди степных народов принял титул кагана. 蠕蠕 - Жуань-жуань. Первое название, употребляемое для данного народа. Скорее всего искажённое слово, презрительная кличка, данная китайцами. 蠕 - значит медленно ползти, пресмыкаться. 柔然 - Жоужань. В русском языке закрепилось старое прочтение Жужань 茹茹 - Жужу. Сокращение 芮芮 - Жоужоу. Сокращение 檀檀 - Таньтань. Употребляется крайне редко. Другое одно имя жужанов есть «татар», также называют «тартар», (является) один из аймаков хунну. Китайским иероглифом современным произношением «датань» отмечено слово «татар», а иероглифом «таньтань» написано слово «тартар». Историки считают, что название монголов как татар (тартар) происходит от имени хаана Татар жужанов (414-429 гг). Эти две названия, Татар хаан и татар (монгол), записаны одинаковыми иероглифами. Поэтому с времен жужаньского каганата монголов стали называть монголами, татарами, татар-монголами или монгол-татарами [Жужаньский каганат 2014, 1-2]: http://bolgnames.com/Images/GreatWall_3.pdf